Дотянуться до легенды 2 - lanpirot

ещё. И вдруг, словно прорвало, начал есть жадно, глотая почти не жуя. Это, похоже, что-то нервное, ведь его здесь никто голодом не держал. Я молча смотрел, как Фича жадно уплетает щи, и думал о том, сумеет ли он держать себя в руках, когда понадобится? Ведь от него тоже зависело очень многое.

— А ты… ты не боишься? — неожиданно спросил он. — Что я тебя сдам немцам? Я же предатель, как-никак…

Я отложил ложку и посмотрел ему прямо в глаза. Спокойно, без всякого нажима.

— Послушай, дружище, — произнёс я, — по тебе же видно, что ты не «идейный»? Если бы у тебя была возможность, ты бы к фрицам и не сунулся. Просто оказался не в том месте и не в то время… Я прав?

Фича замер, а его кадык судорожно дёрнулся. Он медленно опустил голову, и я увидел, как дрогнули его плечи.

— Откуда ты знаешь? — прошептал он.

— Не сложно догадаться, — ответил я. — Среди урков Айболита ты слишком выделялся. Типаж у тебя не тот, Фича. Ты, если и сидел, то недолго.

Фича молчал, его тонкие пальцы сжимались и разжимались на аллюминиевой ложке.

— Расскажи, — просто предложил я. — Если хочешь, конечно. Так или иначе нам с тобой скоро придётся соль вместе пудами жрать. И мне хотелось бы знать, кого мне придётся защищать в случае чего. Своих я не бросаю. Если ты, действительно, решил стать своим.

Фича поднял на меня глаза, но я молчал, давая ему время подумать.

— Я из-под Орла, — начал он тихо, почти шёпотом. — Отец мой зажиточным крестьянином был — земли вдосталь, скота, работники были — справное хозяйство. Отец мой настоящим хозяином был, — с гордостью, которую не вытравили даже пробежавшие годы, произнёс он. — А потом всё рухнуло в одночасье… — Он замолчал, глядя в пустую миску. — Батька мой к белым подался, думал, что всё можно взад вернуть.

— Да не вышло у него — Советская власть крепко за свои завоевания стояла, — кивнул я.

— Когда стало ясно, что всё пропало и возврата к прошлой жизни не будет, в Польшу всей семьёй ушли. Родня там у нас дальняя имелась. Там и осели. Только отец преставился вскоре. А мать… мать чахоткой заболела. Лекарства нужны были, деньги нужны были. А родня… — И он уныло махнул рукой.

Фича горько усмехнулся, и эта усмешка исказила его худое лицо.

— А дальше?

— А дальше, Пушкарь, я устроился на почту — телеграфистом. Работал за копейки. Мать умирала, а я ничего не мог сделать. И тогда… тогда я воровать начал. Поймали меня — в польскую тюрьму угодил… — Он обхватил голову руками. — В тюрьме с серьёзными людьми сошелся… Срок небольшой, а как выпустили — контрабандой стал промышлять.

— Продолжай.

— Вот тогда-то меня и приметили люди из Абвера… Предложили мать в больницу устроит, и денег на лечение… Не обманули — все так и было. А меня… меня в диверсионную школу отправили. Под Бранденбургом. Там я с Вебером и познакомился — он там наставником был. А мать умерла через три месяца… Я даже проститься не смог. — Фича поднял на меня глаза, в которых сверкнули слёзы.

— Соболезную, Фича.

— Да ладно, — отмахнулся он. — Закончил диверсионную спецшколу в тридцать седьмом, вернулся в Польшу. С теми же серьёзными людьми занялся прежним ремеслом — контрабандой. И в том же году попался на территории СССР.

— Нарочно попался?

— По заданию Вебера, — кивнул Фича. — Попался на мелочевке, должны были просто забрать товар, да оштрафовать[1], но я получил два года лагерей.

Освободился в 39-м и осел в Рославле. Айболит с Профессором были уже здесь… — Он замолчал, потом тихо добавил:

— Знаешь, что такое страх, Пушкарь? Постоянный страх. Выматывающий душу каждый день. Каждую минуту и секунду. Всё это время я жил как в кошмаре… И пообещай мне одну вещь, напарник… — хрипло попросил он. — Что если нас раскроют немцы… ты не дашь меня мучить… — Фича сглотнул. — Я… я б-боли б-боюсь… Лучше застрели!

Я кивнул.

— Обещаю. Если нас раскроют — я сам тебя застрелю. Быстро и без мучений.

Фича слабо усмехнулся.

— Спасибо, Пушкарь! Это… это больше, чем я надеялся.

— А если серьёзно, — произнёс я, — мы справимся и выживем! Настраивайся жить долго и счастливо! Только сначала фрицев победим, а всё остальное — приложится.

Мы доели щи, выпили чай. Фича уже не дрожал так сильно, его лицо выглядело спокойнее.

— А теперь слушай меня внимательно, старичок, — произнёс я, отодвигая пустую миску. — Когда войдём к Веберу, держи себя естественно. Не суетись, не заикайся. Ты — уставший, напуганный, но живой радист, которому чудом удалось спастись от красных вместе с рацией и ценными документами. Понял?

— Понял, — кивнул он, и голос его уже звучал увереннее.

— И ещё. Вебер ранен. Довольно тяжело. Я ему вчера пулю из плеча доставал, ножом и пассатижами. Он сейчас не в форме, но это не значит, что он расслабился. Наоборот — загнанный и раненый зверь куда опаснее обычного.

Фича нервно сглотнул, но кивнул.

— Я понял, Пушкарь — постараюсь справиться.

— Вот и отлично! А теперь спать! — распорядился я.

Разбудил нас подполковник Иванов часов через пять. Так что я даже выспаться нормально успел, чего в последнее время у меня никак не получалось. Фича тоже подремал, и выглядел сейчас намного бодрее, чем при нашем разговоре. И это тоже не могло меня не порадовать.

— Портфель с документами где? — спросил я у Иванова.

— Вот. — Иванов протянул мне кожаный портфель и посмотрел на часы. — Пора выходить — машина ждёт. Рация там, где вы её и оставили.

Мы вышли из комнаты, спустились по лестнице. Вышли во двор и уселись в машину. Судоплатова на этот раз с нами не было, только подполковник. «Эмка» прокатилась по городу, свернула в какой-то узкий и тёмный переулок квартала за два от нужного адреса.

— Дальше пешком, — произнёс Иванов. — Удачи!

— К чёрту! — привычно буркнул я.

Мы вышли из машины и двинулись по улице. Фича шёл чуть позади, пригнув голову и надвинув кепку на самые глаза. До дома на Коммунистической мы