Тренировочный День 13 - Виталий Хонихоев

Катарина Штафф, по-быстрому прощается, сует Маше клочок бумаги, просит передать Лиле, когда та проснется и машет рукой, уходя. Виктор машет ей вслед и пропускает мимо себя Алену Маслову, которая заходит последней.

— Все. — говорит он тихим голосом: — по лестнице поднимаемся не спеша, никакого лифта. Поднялись, рассосались по номерам и баиньки. Чтобы я никого до обеда не видел.

— Вить. — Маша останавливается рядом с ним: — спасибо. Я… понимаю. Ты же не спал все это время, волновался, а мы так тебя подвели.

— Да не переживай. Будем считать это упражнением на сплочение команды и выработку доверия. Я в общем и не спал путем… — Виктор заразительно зевает во весь рот.

— На нем тапочки. — ябедничает Алена Маслова.

— Аленка, отстань от тренера, он из-за нас…

— Машка, на нем тапочки Жанны Владимировны. В пять утра.

— … Витька⁈

— Это поклеп.

— Видать не только команда сегодня ночью сплачивалась, но и тренерский состав тоже. Интересно, а Наташка Маркова тоже с вами… сплачивалась?

— Так, хватит. Всем спать. В обед — собрание.

— Витька⁈

Глава 20

Глава 20

Собрание назначили на час дня, в номере триста двенадцать — самом большом из всех. Виктор пришёл без пяти, с папкой под мышкой и бумажным стаканчиком кофе, от которого пахло так, что Маслова, лежавшая ничком на кровати Арины, застонала и перевернулась на спину.

— Умираю, — сообщила она потолку. — И почему жизнь так несправедлива? Я и пила-то вчера всего ничего, а болею так, будто в одиночку все винные подвалы отсюда и до Моравии опустошила… а эта инопланетянка вчера все подряд пила, еще на площади начала… и хоть бы хны!

— Почему хоть бы хны? — отзывается Лилька, которая по-хозяйски забирает стаканчик с кофе из рук Виктора: — мне тоже стыдно. Немного.

— За что? За что тебе стыдно, птичка певчая? — поднимает голову Маша Волокитина: — за то, что ты в окно выпрыгнула как… как пума какая-то⁈ Я уж думала, что ты разобьешься, третий этаж на секундочку! Может за то, что убежала в ночь, никому ничего не сказала? Или за то, что каждый твой шаг по территории другого государства это готовый международный скандал⁈ За то что ты целовалась с какими-то студентами посреди бела дня⁈

— Черной ночи.

— Чего⁈

— Не бела дня, а черной ночи. — поправляет Машу Юля Синицына. Маша смотрит на нее трудночитаемым взглядом и вздыхает, сдерживаясь.

— Так охота порой взять палку и… — сочувственно кивает Гульнара Каримова.

— Я бы пулемет взяла. — отвечает Маша: — отдам вас всех Гуле Каримовой в рабство, на плантации хлопка в Ташкент, будете знать! Она вас научит!

— Отдавай. — соглашается Каримова: — я научу.

— Стыдно ей… — продолжает ворчать Маша, глядя на безмятежную Лилю: — не верю что тебе стыдно… ты вообще умеешь стыдиться? Физиологически?

— И… я так рад, что мы все вместе собрались. — прервал ее Виктор, поднимая руку. Он устроился на тумбочке и оглядел присутствующих.

В номер набились все — кто на кроватях, кто на полу, кто привалился к стене. Зульфия и Каримова заняли кровать Арины, подвинув страдающую Маслову к стенке. Надя Воронова сидела на ковре, скрестив ноги по-турецки и достав откуда-то блокнот, в котором уже чего-то черкала и судя по увлеченному виду — совсем не то, что сейчас требовалось. Синицына устроилась в единственном кресле, закинув ноги на подлокотник, и рассматривала потолок. Дуся Кривотяпкина стояла у двери, скрестив руки на груди, с крайне независимым видом.

Валя Федосеева заняла позицию у окна. Рядом, на краешке кровати Маши, сидела Лиля Бергштейн. Свежая, умытая, розовощёкая, и с бумажным стаканчиком с горячим кофе в руках, из которого она отхлебывала, смешно сморщив нос. Лиля выглядела отдохнувшей. Все остальные выглядели так, будто их переехал трамвай и все-таки схватило «страшидло» Йожин, который с бажин.

— Ненавижу Лильку, — прошептала Маслова, глядя на Лилю. — Всегда ее терпеть не могла. Почему у нее ничего не болит⁈

— У меня болит душа. — возражает Лиля и отхлебывает еще глоточек кофе: — а на обед говорят будет тушенное мясо и… — Алена тут же хватается за живот и стремительно несется в ванную комнату. Через несколько секунд оттуда доносится сдавленное «бууууээээ!».

— … тушенное мясо с овощами. — заканчивает Лиля: — кстати зря на завтрак не спускались, тут такие завтраки!

— Бууууэээ!

— Я бы сейчас мяса поела… — задумчиво говорит Валя Федосеева: — такой кусок побольше, чтобы поджарить на огне… вот как шашлык у Айгулиного отца в ресторане. Помните он на день рождения Арины готовил?

— Или плов. Плов Витька хорошо готовит.

— Плов я просто прекрасно готовлю. — задирает подбородок Виктор: — люди, которые хоть раз попробовали мой плов — больше не могут есть обычный, который в столовых готовят и выдают за плов. Плов — это не рисовая каша! Плов — это религия, это способ жить, это душа, это порыв, это…

— Это единый порыв социалистических стран к светлому будущему! — заканчивает за него Синицына. Виктор кивает.

— Точно! — говорит он: — отлично сформулировано. Надо будет попросить тебя, Юля, написать стихи про плов.

— На заказ не пишу. — откликается девушка и поправляет свои очки: — нужно вдохновение.

— Может мы уже начнем собрание? — говорит Маша: — а то у нас обычный бардак начинается, Вить.

— Запомни, Маш, только идиотам нужен порядок. Гении властвуют над хаосом. — откликается Виктор: — а где Саша Изьюрева? Потеряли ее где-то в городе? В бордель продали? Много хоть выручили?

— Вот я! — Саша тянет руку: — я здесь уже давно!

— Уффф! Сашка, не пугай так! То не было никого, а то вдруг ты появилась!

— Я всегда тут была!

— Значит не продали. Уже хорошо. Считаю, что, если все тут, никого в бордель не продали, на площади не потеряли, международных скандалов не затеяли и новых войн не развязали — значит молодцы. — провозгласил Виктор и открыл папку, которую принес с собой.

— Какой-то уровень ожиданий у тебя низковатый… — осторожно замечает Маша Волокитина: — просто не попали в неприятности и уже хорошо? А как же «вы представляете тут всю страну, высоко несите моральный флаг советских спортсменов»?

— Мне