Темный Лорд Устал. Книга XI - Тимофей Афаэль

Но тут же одёрнул себя. Размечтался, дурак старый. Сколько раз уже верил, ждал, надеялся — и сколько раз получал в ответ одни отписки да пустые посулы. Жизнь давно отучила его мечтать. Мечта — она для тех, у кого котельная исправна.

И всё же.

Всё же надежда не уходила. Сидела в груди тёплым угольком, и как Савелий ни гнал её, ни корил себя за глупость, а загасить не мог. Уж очень хотелось верить, что не зря он прожил свою серую жизнь в обнимку с чужой бедой. Что кто-то там, наверху, наконец это заметил.

За окном серость вдруг дрогнула. Поезд вошёл в поворот, и впереди, далеко, на краю свинцового неба, забрезжило что-то странное. Светлое, тёплое и совершенно несовместимое с поздней осенью.

Савелий подался к стеклу, щурясь. Но поезд выпрямился, заслонив даль лесополосой, и видение пропало.

Показалось, решил он. Чего только не привидится с устатку.

И всё-таки уголёк в груди разгорелся чуть жарче.

* * *

Поезд начал тормозить на подъезде к Столице, и мужики засобирались.

Заторопились, засуетились, как суетится всякий мелкий человек перед лицом большого города. Сворачивали газету с остатками снеди. Савелий затянул потуже узел старого галстука, одёрнул пиджак, подхватил под локоть свою разбухшую папку. Сердце колотилось где-то у горла. Он готовился ступить в холодную, спесивую, чужую Столицу, что глядит на провинциала сверху вниз и норовит вытереть об него ноги.

Поезд дёрнулся в последний раз и встал.

Они вывалились на перрон со своими облезлыми портфелями и авоськами — горстка провинциалов, сбившаяся в кучку посреди столичного вокзала. Втянули головы в плечи, ожидая привычного промозглого ветра, серого неба, ледяной мороси за шиворот.

И застыли.

Воздух был тёплым, мягким, живым, каким бывает он в разгар мая, когда отгремели последние грозы и земля дышит цветением. Савелий стоял на перроне и не понимал, что происходит. Он вдыхал этот воздух, и в нём не было ни гари, ни сырости, ни вокзальной вони. В нём ощущалась весна. Густой сладкий запах цветов, мёда, нагретой солнцем зелени.

Он медленно поднял голову.

Над Столицей сияло небо. Чистое, синее, бездонное, без единого облачка — такое, какого Савелий не видел дома уже который месяц. Солнце заливало перрон тёплым золотом, а вокзал из камня и стекла, было не узнать. Стены его оплетала живая зелень — плети, лозы, гроздья невиданных цветов карабкались по колоннам, свисали с карнизов, оплетали фонари. Здание тонуло в саду, будто простояло так сто лет.

— Мать честная, — выдохнул кто-то рядом. Кажется, Петрович. Голос у него сел.

Мужики стояли столбами, задрав головы, и на их лицах читалась оторопь. Они приехали из края вечной осени, из слякоти и серости, готовые к худшему, а попали в сказку. В тот самый рай земной, про который шептались всю дорогу и которому втайне не верили.

Вокруг по перрону шли столичные. И, странное дело, на их лицах Савелий читал ту же оторопь. Они тоже задирали головы, тоже щурились на невозможное синее небо, трогали ладонями цветущие плети. Чудо стряслось у них только вчера, и город ещё не опомнился, ещё ходил пьяный от весны посреди ноября.

И все они, и приезжие, и столичные, невольно улыбались, сами того не замечая. Невозможно было не улыбаться под этим небом, в этом тёплом цветущем воздухе.

Савелий почувствовал, как и его собственное обветренное лицо расползается в непривычной улыбке.

Уголёк в груди, тот самый, что тлел всю дорогу, вспыхнул вдруг ровным тёплым огнём. Так вот оно как. Значит, не врали слухи. Значит, и вправду — творятся чудеса. Тот, кто сумел вот это, кто походя вернул мёртвому городу весну, — он и впрямь не чета прежним. Он другой. И, может статься, робкая мечта, которую Савелий гнал и не мог прогнать, — может, и не такая уж она дурость.

Он перевёл дух. Поправил галстук. Перехватил поудобнее папку с её отписками и сметами, с её застарелой болью.

— Ну, мужики. — Голос вышел хриплым, и Савелий откашлялся. — Видать, и впрямь тут чудеса творятся. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Пошли, что ли. Поглядим, что за Совет такой, на который нашего брата позвали.

И провинциальные мэры, гонцы умирающей окраины, подхватили свои облезлые портфельчики и пошли через цветущий вокзал — туда, где за садами и куполами ждала их резиденция Совета. Навстречу неизвестности и судьбе, гадать о которой они устали ещё в дороге.

Савелий шёл впереди и впервые за долгие годы не чувствовал за спиной привычной тяжести. Может, от тёплого воздуха. А может, оттого, что уголёк надежды разгорелся наконец в настоящее пламя.

Глава 23

За окном цвела Столица, и Виктор Крайнов не мог к этому привыкнуть.

Он стоял у высокого окна своего кабинета, на верхнем этаже главного управления, и смотрел вниз, на город. Ещё вчера там стыла поздняя осень — слякоть, голые ветки, свинцовое небо, что давит на плечи неделями кряду. А сегодня утром Столица проснулась в цвету. Парк под окнами зеленел свежей листвой, по фасадам карабкались живые плети, и небо над крышами стояло такое синее, какого Крайнов не помнил с юности.

Он расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Непривычный тёплый воздух втекал в приоткрытую форточку, пах цветением, и от этого запаха у Крайнова странно щемило где-то под рёбрами. Он давно отвык от подобных чувств. Тридцать лет приучал себя их не иметь.

Тридцать лет он душил в себе надежду.

Это оказалось труднее всего на свете. Легче было ловить, допрашивать, ломать. Копать чужую грязь и не пачкаться самому. А вот не надеяться, год за годом видя, как тонет страна, и не дать сердцу окончательно окоченеть — это требовало особого, ежедневного усилия.

Крайнов начинал молодым, злым и верящим в справедливость. Он шёл в контрразведку чистить державу от воров и думал, что справится. Наивный дурак. Очень скоро он понял устройство этой машины. Он рубил гидре одну голову — на её месте вырастали две. Сажал мелкую сошку, стрелочников, исполнителей, а те, кто стоял над ними смотрели на его потуги и смеялись. Их прикрывали связи, родство, круговая порука. До них было не дотянуться, потому что целую систему не посадишь.

Крайнов уже похоронил эту страну. Решил, что она прогнила насквозь, до сердцевины, и спасти её нельзя — можно лишь оттягивать конец, выгрызая по одному паразиту, пока сам не свалишься.