Переигровка 1-11 - Василий Павлович Щепетнёв

Я дошёл до цитирования Энгельса, «Der Ursprung der Familie, des Privateigenthums und des Staats», и только тогда терпение Виглоушина истощилось.

— Мы вас поняли, Михаил Владленович. Вы рвётесь в бой. Вам личные амбиции не позволяют трезво оценить ситуацию!

Трезво, ага. Слово прозвучало. Как-то отзовётся?

— Мои личные амбиции основываются на моих личных результатах. И я полагаю, что имею полное право решать с кем, где и когда мне играть в шахматы.

— Вы субъективны. Переоцениваете свои силы, и недооцениваете силы противника. Но наши аналитики, изучив партии турнира в Варшаве, пришли к выводу, что вы сейчас не готовы к матчу на первенство мира. Велика вероятность, что вы уступите звание чемпиона, и кому? Невозвращенцу! Поэтому мы настоятельно советуем обратиться к ФИДЕ с предложением перенести матч на следующий год, и провести его в Москве, в дни Олимпиады. Или, ещё лучше, мы обратимся к ФИДЕ от вашего имени. Это будет весомее и авторитетнее.

— Безусловно, — сказал я с легким сердцем.

— Что — безусловно? — Виглоушин посмотрел на меня с сомнением, даже с подозрением. Не ожидал, что я легко соглашусь.

А я и не согласился.

— Всё безусловно. Я даже не знаю, кто разбирал мои партии.

— Квалифицированные аналитики. Самые квалифицированные. В их числе — Ботвинник и Смыслов.

— Сам Михаил Моисеевич? Программу больше не пишет? Где там писать, партии анализирует, ошибки ищет.

— Ваши, заметьте, ошибки!

— Мне неизвестно, чьи, а только ищет.

Старичок, до того тихо сидевший в углу, вдруг вскочил и, припадая на левую ногу, поспешил к выходу, подозрительно похрюкивая.

— Не могу. Не могу я с вами, — сказал он, махнув на прощание рукой.

Виглоушин и Миколчук, вскочив, смотрели ему вслед, но старичок не удостоил их и взглядом.

— Так какое решение вы приняли? — спросил после минутной паузы Виглоушин.

— Подумаю. Посоветуюсь со старшими товарищами. С кондачка такие вопросы я не решаю, нет.

— Только не затягивайте, времени на раскачку у нас мало!

Показалось, или Виглоушин доволен итогом совещания? Чему тут довольствоваться, итога-то, как такового, нет? Я сказал, что посоветуюсь со старшими товарищами. Читай — со Стельбовым. Андрей Петрович сейчас в большой силе. Очень большой. Он, можно сказать, сам — сила. Ему стоит бровью повести — и Виглоушин поедет младшим инструктором райкома в Тёпло-Огарёвский район Тульской области, поднимать сельское хозяйство. Нет, не станет Стельбов это делать, но ведь может! А Виглоушин, как всякий аппаратчик, прежде всего заботится о себе, любимом. Так зачем ему рисковать? Разве что исполняет поручение другого тяжеловеса. Но кого? Гришина? Самого Суслова? Ни Гришину, ни, тем более, Суслову, до меня дела нет, у них другие заботы. Совсем другие. И, тем не менее, Виглоушин ничего не опасается, а, напротив, доволен.

Почему?

А потому, что поручение ему дал…

Сам Стельбов и дал!

Зачем? С какой целью?

Во-первых, урок: будь ты хоть расчемпион, а чиновник средней руки, вроде Виглоушина, может запросто зарубить твоё чемпионство на корню. Под тем или иным предлогом не допустят до соревнований, и всё, птичка. Будь здорова! И потому давай-ка, Миша, не выкобенивайся, а вливайся в сплоченные ряды советской номенклатуры. Из Общества Трезвости можно сделать… да много чего можно сделать умному человеку, особенно если у человека есть поддержка.

Во-вторых, я ведь что должен сделать — вот прямо сейчас? Правильно, обратиться к Андрею Николаевичу: спасите, помогите, бюрократы титула лишают!

И Андрей Николаевич, конечно, поможет.

И я ему буду бесконечно признателен.

А на чувстве признательности можно играть как на рояле. Который совершенно случайно оказался в кустах.

После совещания я поехал на «Мосфильм». Смотреть фильм, снятый по «Пикнику на обочине». Нет, это не премьера, это производственный показ. Серьёзные люди будут оценивать работу и решать судьбу фильма: пускать ли его на публику, и если пускать, то как: в каких кинотеатрах показывать, сколько сделать копий, тратиться ли на рекламу, и прочая, и прочая, и прочая. А приглашенные счастливчики (меня и девочек пригласил Аркадий Натанович) будут контрольной группой. Простыми советскими зрителями. По нашему поведению судят о реакции публики.

Зальчик небольшой, невзрачный, одно слово — производство.

Когда после фильма включили свет, стало ясно: не все из приглашенных оказались фильмоупорными.

Эх…

Аркадий Натанович хотел было позвать нас в ЦДЛ, но девочки, подхватив его с обеих сторон, настояли на «Москве» — у нас-де и столик заказан, и вообще…

И мы поехали в «Москву», разгонять тоску, как говорила бабушка. К столику у пальмы.

— Ну, Чижик, говори слова, — сказала Ольга, когда официант разлил шампанское по бокалам.

Я встал, принял ястребиный вид и сказал:

— Сегодня мы видели рождение шедевра. Этого довольно, слова излишни. Ура, товарищи!

Нет, пил я не шампанское, но чувство было — словно оно.

— Вам… Вам в самом деле понравилось? — спросил Аркадий Натанович.

— Нет. Не понравилось. Но некоторые шедевры создают не для того, чтобы они нравились. Многим ли нравится «Герника»? А — шедевр. Вот и ваш фильм оттуда. С обратной стороны Земли.

— И как его встретят зрители?

— Фильм снят не для зрителей. Думаю, любители фантастики, те, кто читал и перечитывал «Пикник», будут разочарованы. Кто-то не досидит и до половины: ждёшь всяких чудес, а тут ходят по пустырю кругами и разговоры разговаривают. Этого ли ждут от фантастического фильма? Нет, не этого ждут от фантастического фильма. Но кого-то фильм зацепит. Каждого десятого, или каждого двадцатого, предсказывать не берусь.

— То есть провал?

— По деньгам — очень может быть и провал. Но его же не ради прибыли снимали.

— Нет? А ради чего?

— Ради самовыражения и самоутверждения. Уверен, фильму присудят международную премию в Каннах, или где-то ещё, режиссер из мастера станет мастером международного класса…

— Он и так мастер международного класса, — перебила меня Ольга.

— Значит, станет международным гроссмейстером. Интерес к советскому кино возрастёт. И лет через десять, а, может, и через сто, будут говорить: как это они угадали?

— Что угадали?

— Мерзость запустения. Ведь фильм о грядущем падении Иерусалима. Не конкретного Иерусалима, а того, что под ним подразумевается. Великого Царства.

— Какого же? — продолжал допытываться Аркадий Натанович.

— Ясное дело, царства капитализма! Не социализма же! Обреченность мира эксплуатации, мира наживы, вот что показывает нам этот фильм в высокохудожественном виде. И никак иначе!

И уже я наполнил бокалы по второму разу.

Стало веселее.

— Да, фильм получился сложный, — сказал Аркадий Натанович. — Отнял сил, пожалуй, в пять раз больше, чем написание самого «Пикника». Или в десять, как считать.

— А вы напишите: