"Фантастика 2026-179". Компиляция. Книги 1-26 - Avadhuta

же вечен. Пока дышит угроза, пока ощутима мощь карающей десницы. Государя никто не осудит за жестокость, если она — меч, занесенный над хаосом во имя порядка. Сила без любви — дыба для народа!

Но презрение и гибель — вот удел слабого, уронившего этот меч, допустившего смуту. Заруби себе на носу: лучше держать страх на поводке, не обнажая клинка без нужды. Но! — я резко остановился, повернувшись к полупрозрачному Николаю, мой взгляд впился в его туманные зрачки. — Если уж взялся за нож, то руби раз и навсегда! Руби так, чтобы стоны жертв заглушали любые мысли о бунте на десятилетия! Чтобы никто, слышишь, никто не смел и головы поднять! И никогда не посягай на жен или имущество своих подданных без крайней, смертельной нужды. Это сеет не просто ненависть. Это рождает лютую, всепожирающую жажду мести, которая свергнет любого титана.

Власть, Николай, — это вечный танец льва и лисицы. Голая сила и изощренная хитрость. И всегда будь готов сбросить шкуру, стать змеей, если нужно тихо заползти в самое ухо врага и пустить ему в кровь сладкий яд.

Николай слушал, завороженный. Его призрачные глаза стали огромными, почти невидимое лицо исказилось смесью трепета и нездорового любопытства. Макиавелли, пропущенный через жернова опыта Царя Соломона, звучал… убедительно до мурашек. Зловеще. Но неоспоримо.

— И все же… а любовь? — выдохнул он наконец, и его голос прозвучал по-мальчишески неуверенно, даже потерянно на фоне только что услышанного.

— Любовь? — я усмехнулся. В моих глазах не было ни капли тепла. — Иногда полезный инструмент. Как лесть. Как золото. Но никогда, слышишь, никогда не ставь ее выше ответственности. Выше трона. Выше Империи. Империя, Николай, — вот твоя единственная, вечная и истинная возлюбленная. Ей одной ты должен страсть. Ей одной — верность до гроба.

Я резко кивнул на толстый учебник истории, безмятежно лежащий на столе.

— Теперь иди. Поработай над ухаживаниями за своей будущей госпожой. Ванная свободна. И тишина — твой лучший друг сейчас.

Призрак, все еще потрясенный, медленно кивнул. Его форма колебалась, как дым на ветру. Беззвучно он поплыл в сторону ванной комнаты, унося с собой книгу, словно драгоценный, но страшный трофей. В воздухе повис тяжелый осадок непроизнесенных вопросов и холодной, безжалостной Истины Власти.

Дождавшись ухода Николая, я приоткрылвходную дверь ровно настолько, чтобы высунуть голову. В сумраке коридора, как мрачный монумент, маячила знакомая исполинская тень Рыльского. Рядом с ним,вытянувшись по струнке,стояли два гвардейца. Их мундиры сверкали стерильной чистотой. Они держали в рукахначищенные до зеркального блеска карабины.Чуть поодаль расположилась пара арканистов. Их ауры, напряженные до звона, сканировали пространство вокругневидимыми щупальцами магии, выискивая малейшую угрозу.

— Лев Павлович! — бросил я бодро, с наигранной небрежностью откинув прядь рыжих волос со лба. — Зайдите на минуточку. Срочное дело возникло. Чайку горяченького попьем, обсудим.

Рыльский вошел неохотно, как медведь в капкан. Его массивная фигура на мгновение затмила свет от камина. Я быстро захлопнул дверь, громко защелкнув внутренний засов. Звук прозвучал как приговор в короткой тишине.

— Ваше высочество? — голос капитана прозвучал низко и глухо, будто был напитан вечной подозрительностью вперемешку с инеем. Он не сдвинулся с места: стоял в двух шагах от меня, как вкопанный.

— Этой ночью — начал я без предисловий, смотря ему прямо в глаза. — Мне необходимо прогуляться. Инкогнито. Вы обеспечите мне железное алиби. Скажете всем, включая Ольгу Павловну, что я блаженно почивал как младенец под твоим личным, неусыпным присмотром всю эту прекрасную ночь. Слово в слово.

Рыльский побледнел так, что шрамы на его лице выступили резче. Потом кровь хлынула к щекам, окрасив их в багровый цвет праведной ярости.

— Вы ЗНАЕТЕ… — зашипел он, сжимая челюсти так, что хрустнули кости. — Какой нагоняй я схлопотал от Ольги Павловны из-за того идиотского покушения⁈ Она чуть не спалила меня живьем на месте! Глазами выжигала! А если вас шандарахнут где-нибудь в трущобах⁈ Я…

Я резко поднял руку, ладошкой вперед, останавливая этот поток аргументов. Затем шагнул на полшага ближе, сократив дистанцию до опасной. Я даже не моргнул.

— А теперь представь себе, Лев Павлович… — произнес я тихо, но с железной интонацией, чеканя каждый слог. — Что будет, если ваша дражайшая Ольга Павловна вдруг узнает подлинную историю крымского вояжа? Всю. Без купюр. Об Анне? О ее маленьком смертельном спектакле? О Глебе? О его… внезапном увольнении со службы? И о твоей несколько… запоздалой реакции в том злополучном зале? Представил?

Он застыл. Казалось, навсегда… Даже дышать перестал. В широко открытых глазах мелькнул чистый, животный ужас, смешанный с осознанием полного краха. Видимо, он увидел эту картину очень ярко.

— Такими темпами. — прохрипел капитан. — Меня уж точно обезглавят раньше, чем эта информация до нее дойдет! Буквально завтра утром!

Это был тупик. Я видел, как его плечи напряглись, кулаки сжались до побеления костяшек. Весь он собрался в пружину, готовую выстрелить отпором. Именно в этот миг меня осенило. Меньшикова! Его немое, собачье обожание к регентше, спрятанное под маской преданности. Тайное. Безнадежное. Вот он ключ!

Я сделал еще один шаг, подойдя практически вплотную. Почувствовал запах его пота, смешанный с кожей и маслом для сапог. Наклонился к его уху, слегка понизив голос до едва слышного, заговорщицкого шепота, — будто делился величайшей тайной:

— А если бы ты знал, Лев Павлович… как расположить к себе саму Ольгу Павловну? Не как начальницу к подчиненному. А как женщину к мужчине?

Рыльский горько фыркнул, и отшатнулся, будто ужаленный.

— Расположить? Эту каменную статую? Эту ледяную гору⁈ — выпалил он, глаза суженные от недоверия. — Вы шутите, ваше высочество? Это запредельно! Невозможно!

Я коротко усмехнулся.

— Ты сам куда каменнее, Лев Павлович. Но взгляни! Тебя-то я расположил к себе? Пусть не до конца, пусть скрипя сердцем… Но ты здесь. Стоишь. Слушаешь. А не кричишь гвардии хватать безумца. Уже кое-что. Не правда ли?

Я видел, как мои слова вонзаются ему прямо в самомнение, цепляют за живое.

— Женщина, даже самая неприступная, — продолжил я, выставляя голос на волну опытного наставника. — Это не крепость со рвами и арбалетами. Это сад. Запущенный, заросший колючками, но сад. Нужно знать, куда ступить…

Она ценит силу? Покажи ей свою! Но не кулаками, а уверенностью в каждом слове, решимостью в действии.

Она устала от вечных интриг и яда двора? Так стань ее тихой гаванью. Тем, кто всегда рядом. Кто