Деньги не пахнут 9 - Константин Владимирович Ежов

На это тихо усмехнулся. Да, именно об этом.

Проект Moonshot — тот самый план, который объявил во время прошлого визита в Кремниевую долину. Тогда публично заявил, что готов вложить миллиард долларов в стартап, который объединит ИИ–технологии и лечение болезни Кастлемана.

До этого все гонялись за беспилотниками и чат-ботами, но после моего заявления рынок заметно качнулся. Компании одна за другой начали смотреть в сторону медицины и здравоохранения.

В 2015 году индустрия ИИ ещё была небольшой, почти камерной. И я бросил в этот тихий пруд камень весом в миллиард долларов.

Неудивительно, что меня стали считать самым тяжеловесным инвестором в этой сфере.

А в такой ситуации, как справедливо заметил Алекс, если кто-то отказывается от чека на сто миллионов и следом отклоняет предложение ещё на миллиард, мысли сами собой приводят к Шону.

Непроизвольно вздохнул, глядя на тёмное небо над Филадельфией. Так себе попытка остаться в тени.

Но всё равно надеялся, как можно дольше не пересекаться со Старком, но, похоже, это было самообманом. Нас интересовали одни и те же технологии, а значит, наши пути рано или поздно должны были пересечься.

Впрочем, пересечение не обязательно означало столкновение. Способы избежать прямого конфликта всё ещё существовали.

Просто это был разговор не на сегодня.

Сейчас передо мной стояли куда более срочные и важные задачи, навалившиеся одна за другой.

В итоге задержался в Филадельфии ещё на четыре дня.

Я приехал сюда отчасти ради похорон Майло, но не только из-за этого. Было ещё одно дело, тяжёлое и неприятное, которое нельзя было откладывать. Оно тянуло внутри холодным узлом, напоминало о себе в тишине гостиничного номера и в гуле больничных коридоров.

Нам был нужен образец биологической ткани Майло. Сказать это вслух оказалось куда проще, чем сделать.

Чтобы получить такой материал, требовалось вскрытие. Эти слова повисли в воздухе, как металлический скрежет. Родители Майло отказались сразу и жёстко. Их можно было понять без объяснений. Речь шла о том, чтобы разрезать тело их ребёнка, который ещё совсем недавно дышал, смеялся, сжимал пальцами игрушки.

Мать прижимала к груди носовой платок, пропитанный запахом дешёвых духов и слёз, и шептала, едва выговаривая слова:

— Пожалуйста… пусть наш ребёнок наконец отдохнёт. Он ведь был совсем маленьким…

Это был естественный, человеческий отказ. И всё же у нас тоже не было права отступить.

— Именно потому, что Майло был ребёнком, мы можем получить ключевые зацепки", — спокойно, почти шёпотом сказала Рейчел. Её голос звучал ровно, но всё равно чувствовал, как она сдерживает напряжение.

Данные, полученные от детского организма, несоизмеримо ценнее, чем от взрослого. Болезнь Кастлемана у детей встречается крайне редко. В подавляющем большинстве случаев она проявляется уже во взрослом возрасте. Это значит, что болезнь запускается не врождённой поломкой, а приобретёнными факторами — инфекциями, окружающей средой, образом жизни. Год за годом эти мелочи подтачивают иммунную систему, пока в какой-то момент не срабатывает тот самый безумный переключатель.

Рейчел объясняла, шаг за шагом, не повышая голоса. Современные методы секвенирования позволяют отследить повреждённые участки генов, восстановить цепочку и, возможно, добраться до первопричины болезни. Но лица родителей оставались настороженными, словно они защищались от каждого слова.

— Разве недостаточно анализов крови и тех тканей, что уже есть? — спросил отец, глядя в пол.

— К сожалению, нет, — ответила Рейчел. — Нам нужны конкретные ткани — лимфатические узлы, селезёнка, костный мозг.

Мать судорожно вдохнула.

— Но Майло… это так жестоко. Он и так столько перенёс. Я не думаю, что мы сможем…

И в этот момент взгляд Рейчел изменился. В нём исчезла сухая научная отстранённость.

— Я не хочу помнить Майло просто как бедного, несчастного ребёнка.

Её голос дрогнул, но в нём появилась твёрдость, почти сталь.

— Он больше всего на свете хотел стать сильным. Как тираннозавр.

Она замолчала, перевела дыхание, словно проглатывая ком в горле, и продолжила:

— Для нас, взрослых, это может звучать как глупая фантазия. Но для него это было всерьёз. И сейчас Майло способен спасти больше людей, чем многие взрослые. Я искренне верю… он бы этого хотел. Он мечтал стать сильным и до самого конца был смелым ребёнком.

Это звучало эгоистично, даже жестоко. Но у меня перед глазами всплыл Майло, который, сжав кулачки, говорил с серьёзным лицом:

— Я стану ти-рексом.

Он не был вечно плачущим и испуганным. Он находил в себе силы бороться со страхом и тянуться к чему-то большему.

Родители тоже это вспомнили. Я видел, как они переглянулись, и в следующую секунду оба разрыдались — тихо, беззвучно, как будто воздух вышел из них разом.

Прошло много времени. Слишком много. Наконец они кивнули.

— Да… мы согласны.

Так, в итоге, получил нужный ответ, но внутри не было ни облегчения, ни удовлетворения. Только тяжесть.

И поэтому сделал всё, что было в моих силах, чтобы помочь семье Майло — так, как умел и как считал правильным.

Сначала я пробыл на похоронах от самого начала и до последнего звука. Стоял под низким серым небом, вдыхал запах влажной земли и свежих цветов, слышал, как ветер шуршит в кронах деревьев и как где-то вдалеке скрипит гравий под чужими шагами. Люди подходили один за другим. Многие узнавали меня, тихо называли по имени, осторожно заводили разговор. Честно отвечал всем, кому мог, мягко, без спешки, будто слова могли хоть немного приглушить эту тягучую боль.

То, что Сергей Платонов отложил всю работу и остался рядом с ребёнком до самого конца, для многих оказалось важным знаком. И естественно видел это по взглядам, по сдержанным кивкам, по тому, как люди сжимали губы, будто стараясь не расплакаться.

Но на этом не остановился. А помог родителям Майло найти новый дом. Старый был переполнен воспоминаниями — запахом его одежды, следами маленьких ладоней на стенах, эхом шагов, которых больше не будет. Жить там дальше означало каждый день снова и снова проживать утрату.

Кроме того, решил, что отделение, которое собирался пожертвовать больнице Пенсильванского университета, будет носить имя «Майло Т-рекс». Это имя звучало дерзко, почти вызывающе, и в нём была та самая сила, о которой он мечтал.

А потом вернулся в тату-салон, где уже бывал раньше. В помещении пахло антисептиком и свежими чернилами, машинка тихо жужжала, вибрация отдавалась в костях. И попросил набить имя Майло на внутренней стороне запястья. Но на этот раз добавил ещё одну просьбу.

— Пожалуйста, добавьте ещё и тираннозавра.

Он