Золотарь. Путь со дна - Игорь Чиркунов

class="p1">Громила, которому я засадил в печень, оклемался — он хоть и держался за правый бок, но уже выпрямился и держал нас с Мирчем под прицелом прищуренных глаз.

Его напарник, ближе к выходу, отступив несколько шагов в глубь, стоял ко мне спиной.

А дальше за ним я разглядел фигуру щуплого паренька, тоже вошедшего в проулок. Он был почти скрыт громилой, я видел только, что стоит он, широко расставив ноги и заложив большие пальцы за пояс, и что-то втолковывает стоящему перед ним громиле. До меня доносился его весёлый и очень знакомый, с ироничными нотками, голос.

В какой-то момент этот громила обернулся, ткнув в мою сторону рукой, и наконец-то я разглядел такую долгожданную физиономию Гынека.

В тот же миг силы покинули меня, ноги, вновь став ватными, подломились, и последнее, что я запомнил — летящая в лицо земля.

* * *

Сначала щёку ожгло оплеухой, потом в голову проник голос:

— Ну-ка давай, пескарь, приходи в себя. О тебе толковище идёт.

Это мне? И открыл глаза.

С открытыми глазами если стало светлее, то немного. Лежу на земле, надо мной мутное пятно — какая-то неясная фигура удерживает масляный фонарь, и свет его выхватывает ещё несколько человек.

— Это-то кто тебе пескарь⁈ — голос Гынека. — Пескари у тебя в кости железо спускают, а это-то кореш мой.

— Хорош песка-арь! — протянул тоже вроде знакомый голос. — Обул твою младшу́ю руку, что младенчика!

Вспомнил! Кажется его зовут Мирч? И он с Гынеком. Вроде сказал, что брат… Откуда здесь у Гыни родственники?

— Эт ты прав… — раздался ещё один голос. — Эт не пескарь. Эт шакал пришлый. Но на чужом жиру далеко не уедешь, да, шакалик?

И тебя я узнал! Это ж тот возрастной катала, что разговаривал прибаутками да пословицами.

— Ты-то чё, старый, буровишь? Я-то тебе ясным словом сказываю — кореш это мой-то. Со Скальборга мы-то…

— А ну нишкни, ночной! Ты как с головой базаришь? Не гляну, что из братвы, живо в разум приведу!

А этот был удивительно похож на одного из тех, кто меня прям на улице прихватил и по голове «приголубил». Кажется он был с лева, и его печень я познакомил со своим кулаком… Эх, как я в тот момент про нож не вспомнил?

— Ты-то чё, тихоня, мне-то не веришь?

Почему Гынек каталовского громилу называет «тихоней»?

— Так-то да, мы тебе не верим, — за «тихоню» ответил старший среди катал. — Не может простой босяк так кости катать. Ты, ночной мне в уши говна не лей. Тут учиться надо, и долго… Я за его катками под конец смотрел. Этот твой «кореш», — по голосу он криво ухмыльнулся, — явно не первоход за столом.

— Да чё ты-то несёшь, дядя? Я ж те-то человечьим языком растолковываю, мы-то выросли вместе. В соседних-то домах жили…

— Брешешь ты ночной, — опять голос громилы, — видать посулил он те хорошую долю, вот и вписываешься… Тя мы канешн не тронем, а вот этого… шакала… резать будем!

Я всё-таки пошевелился. Ну а как? Меня тут прирезать обещают, я что, как куль валяться буду?

Сначала сел, почувствовал ноги-руки. Вроде слушаются.

— Помоги, — протянул я руку Гынеку. Называть его по имени при каталах не стал. На всякий.

Но ко мне шагнул Мирч, подал руку, поднял на ноги. И тут же убрал меня к себе за спину. Так и стояли — впереди, почти плечом к плечу, Мирч с Гынеком, за их спинами я, перед ними громила и возрастной катала, что видимо был среди них старший.

Отступив на шаг, я упёрся спиной в какой-то стеллаж из кривых, как тут принято, палок. Ага! Не почудилось значит — мы в каком-то сарае. Или амбаре, я в них не разбираюсь. А на улице — ночь, не бывает тут сараев без щелей в стенах.

Значит, Прокоп там, где-то один, матерясь, вёдра носит…

Чёрт, да что со мной? Тут, вообще-то, речь о моей жизни, а я думаю, как мне на утро с Прокопом разбираться… Ты, давай-ка, доживи сначала до утра!

— Мы твоего «кореша», — продолжал старший катала спокойным, равнодушным голосом, — сначала на ремешки порежем. Чтоб сознался, кто его к нам в город подослал. Чтоб потом туда голову его заслать. Дабы знали, это — наш город. Не ча сюда лезть.

Кстати! У меня же нож!.. А где?

Я, стараясь не привлекать внимания, тронул пояс…

Здесь! На месте.

По телу такая волна радости прошлась, словно я автомат Калашникова обнаружил. Чувствую, что от ножа пользы мне будет чуть, против мужика, явно на мокрухе поднаторевшего. Но хоть овцой себя чувствовать перестал, хотя бы огрызнуться смогу.

— Я те ещё раз говорю-то. Мы-то с детства кореша, со Скальборга-то мы… Никогда мой кореш в кости не играл, и никто-то его не засылал сюда…

— Не единому твоему слову не верю, ночной, — в неверном свете фонаря я разглядел, как катала поморщился, — мы его давно срисовали. Он долго кружил, как падальщик, высматривал кто как катает. Нашёл самого молодого и обобрал его. Только всё одно, не будет ему с того железа счастья…

Разговор, я чувствую, пошёл по кругу. Но ведь что-то они ждут?

— А чьему слову поверишь, Тибо?

Старший катала не вздрогнул, но в глазах его что-то такое мелькнуло — нового «собеседника» он явно не ожидал.

Откуда-то со стороны в круг света вступил ещё один человек. И его я узнал — Смил-Лопата, собственной персоной.

— Что с Джуро? — прищурившись, поинтересовался старший катала — Тибо.

— Да норм с ним всё, — отмахнулся Смил, — с ним Колун поскучает. Мы ж не волки, кровь без нужды не льём.

— А чё припёрся, Лопата? — неприязненности в голосе Тибо прибавилось. — Чё те тут нужно? Тут не твой разговор.

— С моими братьями разговор, — усмехнулся Смил.

— Тот шакал, не ваш брат, — катала кивнул на меня.

— Он наш родственник, — отрезал Смил.

Я обратил внимание, что с его появлением Гынек и Мирч вообще замолчали и как будто бы отошли в сторону.

— Ты ща от себя говоришь? — насупился Тибо.

— Да хоть бы и от себя, — усмехнулся Смил.

А вот мне показалось, что Тибо повеселел.

— Ты в нашем городе без году неделя, Лопата, —