Земский докторъ. Том 9. Падение - Тим Волков

— Такой взрывяга был! — переговаривались столпившиеся обыватели.

— Да уж, бабахнуло, так бабахнуло!

— Эвон, в соседних домах стека повылетали!

— Говорят, керосин там, на чердаке, хранили!

— Керосин? Да что вы, милейший! Судя по взрыву, больше на динамит похоже.

Заработала помпа. Из пожарный шлангов рванули вверх мощный водяные струи. Из парадного вдруг выскочил пожарный, подбежал к старшему, поправляя на ходу закоптившийся от дыма шлем:

— Лука Фомич! Вызывай милицию. Там труп обгорелый!

Глава 21

Октябрь 1919 года встречал Москву пронзительным, колючим холодом, не свойственным сентябрю. По булыжным мостовым кружили желтые листья, смешиваясь с мусором и обрывками агитационных плакатов.

Политическая жизнь билась неровным, тяжелым пульсом. Москва еще не отошла от потрясений, которые сотрясали страну еще совсем недавно. На вокзалах, забитых теплушками и мешочниками, было не протолкнуться. Говорили, что в вагонах едут не только красноармейцы, но и тиф — страшный спутник гражданской войны, косивший армии похлеще пулеметов. Сыпняк уже поднимал голову в губерниях, и медики понимали: если не остановить заразу сейчас, к зиме она выкосит и тылы, и фронт. Про «испанку» тоже чего много говорили, хотя и боролись с ней уже нещадно.

Из действующей власти многие кивали в одну сторону, где стоило искать помощи, особенно в вопросах медицины.

Иван Павлович Петров стоял у окна своего временного кабинета в здании Наркомздрава на Сретенке и смотрел, как дворник сгребает мокрые листья в кучи.

На столе за спиной лежали два документа. Слева — тезисы, набросанные его собственной рукой прошлой ночью, когда он не мог уснуть, ворочаясь на жёсткой казённой койке. Справа — официальная повестка, доставленная нарочным из Наркомздрава.

Спор, раздиравший сейчас ведомство, был ему хорошо знаком. Слишком хорошо. Он помнил ещё земские больницы, где старый фельдшер, учившийся «с руки», ставил диагнозы точнее иного столичного эскулапа. Но он помнил и другое — как в полевых лазаретах этой войны молодые мальчишки, едва умевшие отличить скальпель от пинцета, загубили сотни жизней, когда приходилось действовать быстро.

«Красные профессора» — их называли так за глаза, хотя некоторые действительно носили в петлицах маленькие красные банты, — кричали о мобилизации. О том, что фронт требует санитаров, что болезни косят армии быстрее пулемётов, что нельзя ждать три года, пока выучат идеального специалиста. «Давайте ускоренные курсы! Три месяца — и в окопы! Пусть учатся на месте, на живых!»

Их оппоненты, старые земцы, хмурили седые брови и цитировали Пирогова. Они говорили, что фельдшер, не знающий основ, опаснее любого врага. Что он не вылечит, а искалечит, занесёт заразу, поставит не тот диагноз. Что спешка в медицине всегда оборачивается братскими могилами.

Иван Павлович отошел от окна, сел за стол, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В голове всплыло лицо того солдата, с гангреной после неудачно наложенного жгута одним врачом. Мальчишка лет девятнадцати, умер в страшных мучениях. Жгут перетянул артерию, но фельдшер забыл его ослабить вовремя, и нога омертвела. «Учили же, — бормотал потом тот фельдшер, сам почти мальчишка, с трясущимися руками. — Учили, да я не понял… спешили очень».

Но он помнил и другое. Помнил, как сам, в восемнадцатом, в эшелоне с ранеными, делал перевязки сутки напролёт, пока не падал без сил. Если бы не те самые «недоучки», что помогали ему таскать носилки и держать инструменты, половина раненых просто истекла бы кровью, не дождавшись очереди.

Он открыл глаза и снова посмотрел на свои записи. На полях, карандашом, он набросал схему, которая родилась ночью. Не компромисс — выход.

Три уровня подготовки.

Первый — трёхмесячные курсы для санитаров-носильщиков. Их задача — не лечить, а эвакуировать, оказывать первую помощь под присмотром, распознавать симптомы, чтобы вовремя позвать старшего. Минимум теории, максимум практики в полевых условиях.

Второй — годичные курсы для фельдшеров, которые будут работать самостоятельно, но только в тыловых госпиталях или на второстепенных направлениях. Там, где есть время на консультацию и возможность перепроверить диагноз.

Третий — полный трёхлетний курс для тех, кто пойдёт в хирургию, в терапию, на сложные участки. Их нужно учить не быстро, а хорошо. Потому что именно они станут костяком, который будет держать всю систему.

Он знал, что этот план разозлит обе стороны. «Красные» скажут: «Мало, три месяца — это капля в море, нам нужны тысячи прямо сейчас!» «Земцы» возмутятся: «Как? Вы хотите пустить к раненым людей с трёхмесячным образованием? Это убийство!»

Но Иван Павлович верил, что это единственный путь. Разделить обязанности. Чётко очертить границы компетенции. Не делать из фельдшера хирурга, но и не оставлять раненого умирать без помощи только потому, что рядом нет профессора.

Он взглянул на часы. До совещания оставалось сорок минут.

Пора было собираться. Он сложил записи в папку, надел пиджак, пригладил волосы перед мутным осколком зеркала на стене.

За окном хмурое сентябрьское небо наливалось свинцом. Где-то далеко, на юге, решалась судьба Орла и Тулы. А здесь, в Наркомздраве, решалась судьба тех, кто будет спасать раненых в этих боях. Иван Павлович вышел в коридор и направился к залу заседаний. Час пробил.

* * *

Зал заседаний Наркомздрава помещался в бывшем купеческом особняке, и было в этом что-то символичное — роскошные лепные потолки, ещё помнившие свечные люстры, теперь освещались тусклыми электрическими лампочками, а вместо портретов хозяев жизни на стенах висели агитационные плакаты: «Чистота — залог здоровья», «Товарищ, мой руки перед едой!»

Народу набралось человек сорок. Сидели кто на стульях, кто на подоконниках, кто просто стоял у стен, подпирая косяки. Табачный дым слоился под потолком, смешиваясь с дыханием и запахом сырых шинелей. Половинки столов были сдвинуты в длинный ряд, покрытый зелёным сукном, во многих местах протертым до дыр.

За этим столом, лицом к собравшимся, сидели главные действующие лица.

Николай Александрович Семашко, нарком здравоохранения, выглядел усталым до крайности — мешки под глазами, седина в рыжеватой бородке, но взгляд острый, цепкий, начальственный. Он курил папиросу за папиросой и делал пометки в блокноте химическим карандашом.

Справа от него расположился товарищ Гольдман, представитель «красных профессоров». Маленький, вертлявый, с клинообразной бородкой и вечно бегающими глазами за стёклами пенсне.

Слева, напротив, восседал профессор Верейский, классический земский врач старой закалки. Огромный, грузный, в сюртуке, который помнил ещё университетские времена, с окладистой седой бородой и тяжелым, немигающим взглядом. Рядом с ним нервно теребил бородку доктор Богоявленский, его вечный спутник и единомышленник — сухой, желчный, с вечно недовольным выражением лица.

В углу, на подоконнике,