Год урожая 4 - Константин Градов

без московской руки, которая привела его в Курск. Андроповский выдвиженец без Андропова — как спутник без планеты: по инерции ещё летит, но гравитация уже не та, и орбита сползает.

Стрельников это понимал. И делал единственное, что мог: строил свою собственную опору. Не в Москве — в области. Из людей, которые будут лояльны лично ему. Не Андропову, не ЦК, не «линии партии» — ему, Стрельникову Валерию Ивановичу, пятидесяти лет, в тёмном свитере, с армянским коньяком, с шестью цифрами домашнего телефона на белой карточке.

Я — один из этих людей. Теперь — один из этих.

Развилка. Вот она, та самая, о которой я думал с февраля, с первой встречи в обкоме. Стрельников — союзник или контролёр? Теперь ответ: и то, и другое. Союзник — потому что нуждается. Контролёр — потому что привык. Стрельников нуждался во мне и контролировал меня одновременно, и в этом двойном захвате была его сила и его слабость. Сила — потому что я привязан двойным узлом. Слабость — потому что двойной узел рвётся, если тянуть не в ту сторону.

Через три месяца Андропов умрёт. Стрельников ослабнет. Корытин затихнет. Хозрасчётный эксперимент — останется, потому что работающую систему нельзя отменить указом. Но «советник» — роль, которая жива, пока жив патрон. Или пока патрон — силён. Ослабленный Стрельников — ослабленный «советник». А ослабленный «советник» — мишень для тех, кто хочет ослабить патрона ещё больше.

Шахматы. Многоуровневые, многофигурные, с часами, которые тикают быстрее, чем хотелось бы. Стрельников — ферзь. Корытин — ладья. Сухоруков — пешка, которая дошла до конца доски и мечтает стать ферзём, но не станет. Я — конь. Прыгаю по буквам «Г», обхожу фигуры, неожиданно появляюсь в нужных клетках.

Конь не бывает в ближнем кругу. Конь — всегда в стороне, всегда в движении, всегда непредсказуем. И в этом — его ценность. Ферзь может пожертвовать пешкой. Ферзь может разменять ладью. Но коня ферзь бережёт. Потому что конь — единственная фигура, которая перепрыгивает через другие.

Рассветово. Указатель. Поворот. Огни. Дым из труб.

Домой. К Валентине, которая ждёт и которая спросит: «Как прошло?» И я отвечу: «Нормально.» И она посмотрит тем взглядом, который означает: «Я знаю, что ты не говоришь всего, но я приму то, что ты скажешь.»

Карточка с шестью цифрами — в кармане пиджака. Рядом с орденом, который лежит дома на полке. Два символа двух разных систем отношений: орден — от государства, за заслуги. Номер — от человека, за доверие.

Второй стоит дороже.

И опаснее.

Стрельников — ближе. Это хорошо и опасно одновременно. Как костёр: ближе — теплее. Ещё ближе — горячее. Ещё ближе — обожжёт.

Расстояние до костра нужно контролировать. Каждый день. Каждый звонок. Каждую встречу.

Впереди — декабрь. Нина. Разговор, которого я ждал пять лет и которого боялся. «Вы — другой человек, Павел Васильевич.»

Но это — в декабре. А сейчас — ноябрьская ночь, УАЗик, шесть цифр в кармане и запах коньяка, который не выветрится до утра.

Глава 18

Декабрь выдался снежным. Не так, как бывает в европейской части России в последние годы (которых ещё не было — из моего будущего): не мокрыми хлопьями, которые тают на асфальте, а настоящим зимним снегом, сухим, скрипучим, который ложится ровно и не проседает неделями. Деревня стояла в белом. Крыши, заборы, дорога от правления до моего дома — всё одного цвета, и только трубы дышали серым, и окна светились жёлтым в ранних сумерках.

Я вернулся из Курска во вторник, поздно вечером. Ужин со Стрельниковым уже неделю назад, но осадок оставался: шесть цифр в кармане пиджака, ощущение веса, который не физический, а другой. Ноша обязательств, которые не написаны на бумаге, но от этого не легче. Стрельников не спешил звонить. Я не спешил звонить Стрельникову. Мы оба знали: время придёт. Пока — пауза.

Пауза — полезная штука. В ней можно думать. В декабре я думал много. Об Андропове (болен, не выйдет из больницы). О Черненко (придёт через два месяца). О Горбачёве (через пятнадцать месяцев). О себе в этом раскладе. О «Рассвете», который за пять лет превратился из колхоза в систему и который теперь нужно было защищать не от Фетисова, не от Хрящева, а от турбулентности, которая начнётся со дня андроповской смерти и не закончится десятилетие.

В декабрьский вечер, в среду, когда я сидел в правлении за ведомостями и ждал Андрея (он приходил теперь каждый вечер: математика, потом экономика, потом обсуждение), дверь открылась без стука.

Нина. Тридцать пять лет в партии. Парторг колхоза «Рассвет». Пятьдесят семь лет. В тёмно-синем пальто с каракулевым воротником, в платке (сером, не чёрном — чёрный она надевала только на похороны и больше его не вынимала из шкафа после Витьки). Блокнот в руке. Но другой. Не тот, в котором она вела партийные протоколы. Меньше, в кожаном переплёте, старый.

Она вошла. Закрыла дверь. Повернула ключ. Повернула — я слышал щелчок.

И тогда я понял, что сегодняшний вечер не обычный.

— Павел Васильевич, — Нина произнесла ровно, без интонации. — Андрей придёт позже. Я его перехватила на крыльце. Попросила зайти через два часа. Сказала, что у меня к вам срочный партийный вопрос.

— Нина Степановна… — я начал, но она подняла руку.

— Нам нужно поговорить. Закрыв дверь. Без свидетелей. И без протокола.

«Без протокола» — у Нины это было почти кощунством. Нина без протокола не ходила. Нина без протокола не дышала. Протокол был её способом существования в мире, где всё проходило через бумагу: решения, назначения, награждения, выговоры. Бумага была реальностью, устное — черновиком. И вот Нина Степановна, тридцать пять лет в партии, пришла ко мне говорить без протокола.

Я откинулся в кресле. Посмотрел на неё. Пять лет знакомства, и за эти пять лет Нина никогда не закрывала дверь на ключ. Никогда. Нина Степановна Козлова, тридцать пять лет в партии, была человеком открытых дверей и открытых протоколов. Всё — на виду. Всё — зафиксировано. Всё — по правилам.

А сейчас — ключ в замке и «без протокола».

— Слушаю вас, Нина Степановна.

Она села. Напротив меня. Не на своё обычное место у стены, куда садилась на совещаниях, а прямо напротив, через стол, лицом к лицу. Положила блокнот перед собой. Не открыла. Посмотрела на меня. Серые, ясные глаза, пятьдесят семь лет, тридцать пять из которых в партии.

— Павел Васильевич,