Хранитель Замка - Виктор Молотов

Починка: 30%… 32%…

Расход энергии дара: критический.

Ресурс носителя: на исходе.

Тридцать два. Тридцать три.

Голубой свет в трещинах разгорался. Ярче, ещё ярче, и на тридцати трёх он вспыхнул так, что я зажмурился, а сияние продавилось сквозь веки, белое, ровное, заполнившее хранилище целиком и стёршее все тени.

Руку дёрнуло назад, как от оголённого провода, и меня отнесло на шаг от постамента.

Где-то сбоку зло зашипел Тихон, впервые на моей памяти.

В ушах звенело. Глаза после вспышки болели, я прикрыл их ладонью, мокрой от пота, и второй рукой поймал край постамента, потому что ноги в этот момент решили, что смена окончена. Пальцы правой кисти онемели, и покалывание растеклось от кончиков до самого запястья.

Проморгался я на счёт десять.

Система молчала. Ни итога починки, ни ошибки, ни привычной строки состояния.

— Любопытно, — раздался рядом голос Генриха Карловича. Полицмейстер склонился над шкатулкой и разглядывал её с протокольной обстоятельностью. — Свечение отсутствует. А ещё вот эта деталь… исчезла. Это… неожиданно.

— Генрих! — голос Эльзы сорвался с театральных высот на простой крик. — Само сердце исчезло! О чём ты вообще говоришь⁈

Я убрал ладонь от глаз.

Шкатулка стояла на постаменте открытой. Тёмно-синий бархат, вмятина по форме камня, выцветшие края.

Сердца в ней не было.

Генрих Карлович медленно выпрямился, повернулся к графине, и протокольный тон впервые на моей памяти его подвёл:

— Вот зачем ты меня сдала… раньше времени!

Так. Вот теперь происходящее мне совершенно не нравилось.

Глава 19

— Я тебя сдала⁈ — голос графини зазвенел. — Я спасала замок, пока ты сидел на своей тайне, как на сундуке!

— Ты нарушила уговор. Второй раз за вечер, между прочим.

— Твой уговор чуть не похоронил нас всех вместе с этими стенами!

— Мой уговор много лет держал это место в безопасности!

— Твой уговор держал хозяина в неведении, это разные вещи!

Фонарик я выронил при вспышке. Он лежал на полу, и свет рассеивался по мозаике, выхватывая из темноты спирали и золотую смальту. Я подобрал его, навёл луч на постамент и заглянул в шкатулку ещё раз, уже с близкого расстояния.

Сердца внутри не было. Я провёл пальцем по бархату. Ни крошек, ни пыли, ни следа перемещения. Собственное сердце в груди отстучало паузу и пошло дальше.

— Стоп. Оба, — сказал я, и спор оборвался. — Ссориться будете после смены. Где оно?

Вопрос я адресовал Генриху Карловичу. Именно он стоял ближе всех к шкатулке при вспышке, и именно он настоял на том, чтобы остаться.

— Не имею ни малейшего понятия, — полицмейстер развёл руками, и ладони его прошли сквозь край постамента.

— Врёте, — отрезал я.

Его спектакли мне уже напрочь надоели.

— Не при жизни и не в посмертии, — отчеканил он, выпрямляясь.

— Он правда не врёт, — Эльза отплыла от колонны и заглянула в шкатулку через моё плечо. — Он специально подбирает формулировки так, чтобы формально это была не ложь. Есть у него такая особенность, — добавила она тоном, каким сдают сообщника.

— Эльза, ну зачем? — возмутился Генрих Карлович, и бакенбарды его встопорщились, будто наэлектризованные.

Я смотрел на обоих и считал. Ругань есть, а паники нет. Если бы главный артефакт замка погиб или ушёл к вору, эти двое подняли бы на уши весь личный состав, а он здесь, судя по оговоркам, куда больше четырёх призрачных единиц. Значит, катастрофы не случилось, это что-то штатное для них и новое для меня.

— Теперь про «раньше времени», — я перевёл луч на полицмейстера. — Что вы имели в виду?

Генрих Карлович посмотрел на Эльзу. Графиня демонстративно изучала купол.

— Я обещал Льву, — выдавил он, и каждое слово шло с сопротивлением, как гвоздь из морёного дуба, — что новый хранитель узнает о сердце, когда будет готов. Лев мерил готовность даром и терпением. Эльза решила иначе.

— Эльза решила, что через две недели здесь будут рабочие с громкими штуками, — парировала графиня, не отрываясь от купола. — И времени на ваши недельные ухаживания у замка нет.

Правы были оба, в этом и заключалась неприятность. Виноватых в комнате не нашлось, только сердце из шкатулки это не возвращало.

— Генрих Карлович, — я заговорил тем тоном, каким разбирал с подрядчиками лишние кубометры бетона в актах. — Если вы хотите, чтобы мы с вами нашли общий язык, впредь советую вашу особенность на мне не использовать. Недоговаривание, подбор формулировок, обходные манёвры я расцениваю как попытку ввести меня в заблуждение. А я в этом замке единственный, кто может его сохранить. Мы друг друга услышали?

— Услышали, — кивнул он, и бакенбарды слегка улеглись.

В глазах его при этом зажёгся знакомый огонёк. Игру он сдавать не собирался, просто переносил её на другое поле. Я взял это на карандаш: на каждое его «не имею понятия» проверять, что именно он имеет.

— Ну вот, — Генрих Карлович обернулся к Эльзе. — Я же говорил, что нельзя раскрываться живым. Он уже разговаривает со мной как со злоумышленником. Завтра вызовет специалиста, чтобы нас изгнать.

— Никого он не собирается вызывать. Он предупредил тебя, что не надо заниматься подобной фигнёй.

— Какие ужасные слова для графини, — полицмейстер прикрыл рот ладонью с видом оскорблённой эпохи.

— Откуда, кстати? — спросил я. Загадка Эльзы лежала у меня в хвостах со вчерашнего дня, и сейчас к ней прибавился вес. — Словарь у вас не восемнадцатого века.

— Лев организовывал здесь летний лагерь, — ответила графиня, и голос её потеплел на пару градусов. — Бесплатный, для детей, которые интересовались архитектурой. Каждое лето месяц здесь жили те, кто мечтал строить. Под присмотром преподавателей, разумеется. Дети очень мешали: шумели, носились по коридорам, один мальчишка забрался на южную башню и едва не свалился. Но в целом было весело. Лев говорил, что это его способ вернуть замку жизнь. Потом он заболел, и лавочку прикрыли.

Дед, который бесплатно селил в родовом замке чужих детей и неделями приручал каменное сердце. Знакомство у нас с ним не состоялось, и с каждым днём здесь я понимал масштаб этой недостачи всё точнее.

— Было бы весело, если