Времена не выбирают - Игорь Черемис

«Забрали». Питовранов сказал это слово безо всякого выражения, никак его не выделил, но оно означало арест и, скорее всего, последующий расстрел. Ну а «понятно нам обоим» — значит, и Питовранов, и неведомый мне Примильский знали, что произойдет. Возможно, они не знали, когда именно, сколько времени им отведено для совместной службы. Но в том, что исход будет тем самым, с арестом и расстрелом, не сомневались. И не делали ничего. Вернее, делали — один передавал свой опыт работы, а другой этот опыт активно впитывал. А потом один отправился под арест, а другой занял его место, словно так и должно быть.

Мне почему-то стало жутко.

— Насколько я понимаю, Моисею Абрамовичу его знания не пригодились, — осторожно заметил я.

Питовранов рассмеялся.

— Ты подумал, что он мне рассказал какие-то тайные секреты? — спросил он с улыбкой. — Не было у него никаких секретов. Обычный человек. Родился ещё в прошлом веке в черте оседлости, потом стандартная биография — «Бунд», Гражданская, ВЧК. Он даже в коммунистическую партию вступил только в двадцать седьмом, когда не вступить было нельзя, учитывая десятилетие революции и работу в ОГПУ. Он и дослужился только до старшего лейтенанта госбезопасности… это майор по нынешнему. Меня сразу взяли с этим званием. Но сметка у него была, этого не отнять, многое видел, многое замечал, многое помнил. Вот это он мне всё и рассказывал. А я уже сделал свои выводы. Знаешь, почему меня выпустили в пятьдесят втором? Год продержали во внутренней тюрьме, допрашивали, требовали признаться, а потом всё равно выпустили? [1]

— Вы ни в чем не признались? — предположил я.

Биография Питовранова всё ещё оставалась для меня загадкой, но тот анекдот Семичастного, кажется, слишком въелся в мою память.

— Не поэтому, — он снова улыбнулся и покачал головой. — Признание, по сути, не нужно… сомневаюсь, что Лаврентий признался в работе на английскую разведку. Уж тебе ли это не знать? Ты же не ждал признания от мелкого Якира? Вот и со мной так было. Была бы нужда — поставили бы к стенке рядом с Абакумовым. Но я создал обстоятельства, в которых я живой гораздо более ценен, чем мертвый. И потом, когда эта угроза миновала, я не переставал работать над этими обстоятельствами. И когда Семичастный рекомендовал, — он изобразил кавычки, — мне уйти на пенсию — в пятьдесят лет! — нашлись те, для кого мой опыт был важен.

Он не стал продолжать мысль, но и так было понятно, что он и после отставки продолжал работать над созданием «обстоятельств», которые давали бы ему некую гарантию от любых неожиданностей. Правда, я не понимал, как я могу быть частью этих обстоятельств.

— Евгений Петрович, что вам от меня нужно?

Мне надоело это хождение вокруг да около, экскурсы в историю были любопытны, но я не видел, куда можно применить полученные знания в реалиях этого времени. К тому же мне было нужно на службу, я, конечно, предупредил Бобкова, что задержусь по делам, но меру тоже надо знать. В общем, мне пришлось спрашивать прямо и ждать такого же прямого ответа. Но Питовранов явно был более скользким типом, чем я думал. Он снова ответил вопросом, который к теме беседы вроде бы не относился.

— Виктор, а чего ты ждешь от заседания Политбюро, которое пройдет завтра?

— Евгений Петрович, мы начинали с того, что я жду от службы в Комитете, — напомнил я. — Сейчас заговорили про Политбюро. Я не умею предсказывать будущее. Поэтому, думаю, моя служба будет идти своим чередом, а что решат в Политбюро — то мы и выполним.

Питовранов посмотрел на меня, как на глупого гусенка, который вдруг заявил, что является прекрасным лебедем.

— Виктор, — наставительно начал он. — Когда я знакомился с твоими характеристиками, я ожидал, что ты не будешь настолько фаталистом. Тебе знакомо это слово?

— Конечно.

— Хорошо, — он кивнул. — Нельзя настолько вяло плыть по течению. И если бы ты задумалмя немного, то спокойно ответил на оба вопроса.

— То есть ответы на эти вопросы существуют, и вы их знаете? Откуда? — я сделал вид, что очень удивлен.

— Потому что я умею предсказывать будущее, — очень серьезно сказал он.

Мне стоило больших трудов никак не проявить свой скептицизм. Это признание было сродни признанию в способности гадать на кофейной гуще или чем-то подобном. Я был уверен, что в 1972 году будущее знал один человек — я сам, да и то очень условно, поскольку известное мне будущее уже подверглось коррекции. Например, в моей линии истории Политбюро на завтрашнем заседании точно не рассматривало предложения майора КГБ Орехова. Да и сам Орехов не должен сейчас быть майором, его срок по выслуге наступит только через пару лет, и в той линии будущего ему дали капитанские звезды, с которыми он и совершил своё предательство. И что может знать какой-то отставной генерал, пусть их тоже бывших не бывает?

— Будущее никто не знает, — с каменным лицом заявил я.

— Никто, — добродушно согласился Питовранов. — Кроме меня. И вот что будет, Виктор. Ничего. Повторяю — ни-че-го. Завтра ты, конечно, поедешь в Кремль, посидишь в приемной. А потом тебя отправят обратно. И только на Лубянке ты узнаешь, что твои предложения не приняты. Ни первое, ни второе. Тебя не будут ни о чем спрашивать, что-то уточнять. Все решения уже приняты. Во время заседания они будут обсуждать твою судьбу и принимать решения по твоему будущему. И вот на это решение ты ещё можешь повлиять.

Питовранов говорил убедительно, и таким голосом, что у меня, как говорил один актер из будущего, волосы стыли в жилах. Я наконец-то увидел, как он давил своих противников — наверное, он так пытался повлиять и на Семичастного, когда тот сообщал ему о том, что пора на пенсию. Но Владимир Ефимович не поддался, и я тоже не хотел склоняться перед этим человеком. Я почему-то был уверен, что он предложит мне что-то неправильное.

— И как я могу на это повлиять? — уточнил я.

Питовранов чуть торжествующе посмотрел на меня.

— Тебе, Виктор, нужно написать рапорт и уйти из Комитета,