Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

начинал свою многотрудную деятельность художника-керамиста. Сеня не был ростовчанином. В славный город Ростов-на-Дону его занесло из Москвы в начале девяностых в поисках лучшей доли и в связи с пошатнувшимся здоровьем. Впрочем, и москвичом, по большому счёту, Семён тоже не был. В Москву он в своё время попал из Ленинграда, в Ленинград из Харькова, а в Харьков… откуда Сеня попал в Харьков, Егор уже не помнил. В общем, был Сеня свободным тридцатилетним шалопаем-художником (художником – в широком смысле этого слова), каких тогда довольно много бродило по просторам только что распавшейся великой державы, гражданином мира, человеком талантливым и непоседливым. Талант его проявлялся в том, что Семён замечательно исполнял под гитару песни чужого сочинения и хорошо умел фотографировать. И даже не просто хорошо, а хорошо настолько, что простенький «Зенит» в его руках становился подлинным инструментом художника, Мастера с большой буквы. Снимал Сеня на любую плёнку, любой камерой и любые сюжеты, но больше всего любил работать древней, но безотказной «Москвой» на чёрно-белой широкой плёнке и делать крупнозернистые, как бы подёрнутые патиной времени фотографии старых подъездов, двускатных крыш с высокими кирпичными дымовыми трубами, бродячих собак на пустынных улицах, одиноких камней и деревьев посреди поля. При этом был Семён человеком очень общительным, дружелюбным, бескорыстным и любвеобильным. Природная живость характера, неуёмная энергия и темперамент быстро снискали ему в Танаисе, куда он очень быстро попал по приезде в Ростов, славу записного донжуана, весёлого собутыльника и хорошего товарища.

Именно там, в Танаисе, где вечно собирались художники, поэты и прочие не от мира сего люди, летом 92-го года Егор с Сеней и познакомился.

Как уже было сказано, Сеня попал в Ростов-на-Дону и по причине пошатнувшегося здоровья тоже. А его молодое здоровье (был Сеня Ивашевский маленький и рыжий, но телосложение имел крепкое и здоровье хорошее) пошатнулось из-за многолетнего им, Сеней, употребления внутривенно самопальных наркотиков, приготовляемых из высушенных и размолотых маковых головок. Пристрастился он к этому гиблому делу, как он сам говорил, ещё в Харькове, потом, в мёртвых 80-х, продолжил в Ленинграде и уж совсем вошёл во вкус в Москве.

Крепкий от природы Сенин организм сопротивлялся губительному воздействию этой опиатной гадости долго и очень упорно. То есть настолько упорно, что Семён, в отличие от подавляющего большинства наркоманов, мог много лет вести практически нормальную жизнь: работать, любить женщин, дружить с мужчинами и радоваться окружающему миру. Но всё кончается, и настал момент, когда Сеня понял, что пора завязывать. Совсем и навсегда. Однако в Москве или в Питере, где его со всех сторон окружали такие же конченые любители «кайфа по вене», что и он, сделать ему это не удавалось. Да и не могло бы удаться по определению. Оставалось одно – уехать. И Сеня, чей природный инстинкт самосохранения оказался, к счастью, сильнее его пагубной привычки, уехал. Уехал в Ростов-на-Дону, где у него были старые, ещё по Питеру знакомые друзья-художники. Конечно, алкоголики. Но отнюдь не наркоманы.

Собственно, друзья были на самом деле коренными ростовчанами, а в Питере они просто учились на художников и скульпторов в знаменитой Мухинке, где Сеня как раз тогда подрабатывал натурщиком (телосложением он, как уже было сказано, отличался отменным).

Приняли Сеню радушно. Отпоили хересом, портвейном и водкой с пивом, познакомили с кучей разного полезного народа и в конечном итоге пристроили на лето в Танаис, где директору музея-заповедника Валерию Фёдоровичу Черемше давно был нужен хороший фотограф за небольшие деньги.

Зимой в Ростове, летом в Танаисе – так Семён прожил три с лишним года. За это время он полностью излечился от наркомании (среди ростовской художническо-писательской богемы, с которой Сеня по преимуществу общался, употреблять наркотики было не принято), окреп и стал, что называется, настоящим ростовчанином, чему, впрочем, успешно способствовал его от природы бойкий характер.

Наверное, так бы Семён Ивашевский и остался в Ростове-на-Дону ещё на несколько лет, а, может быть, и на всю жизнь, если бы его мама, родная тётка и двоюродная сестра с мужем не эмигрировали неожиданно из города Харькова в Америку и не позвали его за собой.

Сеня купил пятнадцать бутылок хереса производства Новочеркасского экспериментального винзавода и задумался. Думал он долго – две недели. За это время общее количество купленного и выпитого хереса возросло до сорока бутылок (не считая других горячительных напитков), а весь прогрессивный Ростов успел в подробностях и не единожды обсудить тему эмиграции вообще и Сениной эмиграции в частности.

То ли донской херес так подействовал, то ли неизбывная Сенина тяга к перемене мест и пример родственников, а, скорее всего, все вместе, но кончилось дело тем, что на шестнадцатый день раздумий Семён Ивашевский похмелился крепким чаем, заваренным с добавлением чабреца в родниковой воде, расцеловался с друзьями и любимыми женщинами, сунул в рюкзак свой «Никон», смену белья и чистую рубашку, купил билет и уехал в город Харьков.

А ещё через три с половиной месяца раздался звонок из Нью-Йорка…

Егор курил, смотрел на Статую Свободы и слушал длинные гудки, доносящиеся из динамика радиоприёмника.

Никого нет дома, думал он. Скорее всего, именно так и должно быть. С какой стати ему сидеть дома? А с другой стороны, с какой стати ему дома не сидеть?

И тут гудки прервались, – на другом конце линии кто-то снял трубку.

– Алло, – осторожно сказал Егор и машинально повернул регулятор звука в радиоприёмнике вправо.

В трубку молчали, но Егор отчётливо слышал чьё-то трудное дыхание.

– Сеня, это ты?

– А это кто? – подозрительно осведомился невидимый собеседник Сениным голосом.

– А ты угадай, – весело посоветовал Егор.

В трубке встревожено засопели.

– Слушай, – в голосе Семена зазвучала какая-то совсем не понравившаяся Егору усталая обречённость. – Я же сказал, что не хочу этим заниматься. Отстаньте вы от меня, а? В городе Нью-Йорке полно фотографов и…

– Стоп, – перебил Егор. – Сеня, тормози. Ты с кем говоришь?

– О, господи… Егор?!

– Ну, наконец-то.

– Старик, ты откуда звонишь?!

– Ты не поверишь, – во всю улыбаясь, сообщил Егор, – но я нахожусь на берегу Гудзонова залива. Так что одесную наблюдаю я статую Свободы инженера Эйфеля, ошую же – непосредственно город Нью-Йорк. Впечатляющее зрелище, старик, должен тебе сказать!

– Обалдеть… Между прочим, Эйфель сделал только каркас для статуи Свободы, а скульптор был другой.

– И кто же?

– Не помню, блин! – радостно признался Сеня. – Но это сейчас не важно. Ты на колёсах?

– Ну не на игле же… Шучу. На колёсах, Рыжий, на колёсах. Ещё на каких!

– Охренеть… Приехать сам сможешь или лучше мне подскочить?