"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

— Началось, — кивнул Брюс на стол. — Бьют совместно и без лишнего шума.

Я взял верхний лист — витиеватая латынь, герб шведской короны. Нота протеста. За ней последовала такая же от английского посланника, затем — от ганноверского, саксонского, прусского. Почерк разный, суть одна (переводы прилагались). Европа, до этого молча наблюдавшая за нашими внутренними делами, вдруг в едином порыве возмутилась. Нас обвиняли в варварстве, в попрании всех божеских и человеческих законов. Наше «Уложение о Защите Наследия», закон о «гражданской смерти», который мы создали для защиты трона, теперь стал дубиной, которой нас же и охаживали.

— Они лепят образ, — Брюс отхлебнул кофе, — дикой, непредсказуемой Московии, азиатской орды под управлением тирана и его сумасшедшего инженера.

Информационная война? Я думал это придумка XXI века. Хотя нет, вон Про Ивана Грозного пару веков назад столько всего насочиняли.

Глядя на стопку бумаг, я ощутил, как внутри закипает глухое раздражение. Мне навязывали войну, которую я презирал: войну, где оружием служили витиеватые формулировки и сургучные печати, а полем боя — пергамент. Бумажный яд, медленно отравлял репутацию рождающейся Империи. Враг затягивал нас в вязкую трясину дипломатических интриг, где любой прямой и честный ход тонул без следа.

— Они тянут время, — бросил я, отодвигая от себя ноты протеста. — За этой бумажной стеной готовится настоящий удар. Нужно узнать имя истинного врага, Яков Вилимович. Предположения шведского генерала — это всего лишь предположения.

Брюс молча извлек тонкую папку, перевязанную черной лентой. Положил ее на стол передо мной.

— Твой враг обрел имя, Петр Алексеич.

Внутри папки лежал всего один лист, исписанный убористым почерком дьяка из Тайного приказа, — эдакий протокол допроса. Мой взгляд заскользил по строкам. Чиновник, пойманный на казнокрадстве, что поставлял фураж для несуществующей артели, сломался. Финансовые ведомости, раскопанные Алексеем, оказались рычагом, вскрывшим гнойник. Предатель сознался в работе на иностранную державу — он назвал своего куратора.

— Барон Фридрих фон Штернберг, — произнес Брюс в наступившей тишине, словно пробуя имя на вкус. — Офицер для особых поручений при австрийском посланнике. Аристократ, ветеран войны, специалист по фортификации. И, как выяснилось, глава всех австрийскиз лазутчиков в нашей столице. Нити заговора тянутся в Вену, но его мозг сидит здесь, в Петербурге, пьет шампанское на балах и плетет свою паутину под защитой дипломатического статуса.

Вот значит как.

— Взять его, — вырвалось у меня. — Немедленно. Вытащить из посольства и допросить. Ушаков с Орловым развяжут язык любому барону.

Брюс медленно покачал головой.

— Нельзя, Петр Алексеич. Это не уральский казнокрад. Он — официальный представитель императора Священной Римской империи. Его арест — это casus belli, готовый повод к войне. Австрия только и ждет предлога, чтобы выставить нас варварами. Прямое действие обернется катастрофой, к которой мы не готовы.

Он был прав.

— Что же тогда? Смотреть, как он и дальше будет готовить покушения на наследника и резать моих людей?

— Нет. — Брюс подошел к окну, заложив руки за спину. — Мы его обезвредим. Но сделаем это так, что Вена сама будет умолять нас забрать его по-тихому, во избежание позора. Нам нужны неопровержимые доказательства его деятельности, которые мы сможем положить на стол их послу. Доказательства, что заставят их самим отречься от своего лазутчика.

Через пару дней Брюс, отхлебывая кофе, заявил:

— Мои люди пустили слух, ссылаясь на «купеческие слухи из Архангельска», о новом, невиданном «чуде-оружии», появившемся у русского государя, способном обращать в бегство целые армии без единого выстрела, вызывая у врага «моровую порчу» и панический ужас.

Брюс не раскрывал секрет «Благовония» — он творил его легенду, превращая реальное оружие в миф. Пусть их штабы ломают головы, как воевать с призраком.

На третьей неделе нашего столичного сидения состоялся военный совет, который я мысленно окрестил «союзом гадюки и ежа». В кабинете Брюса, за одним столом, сошлись два несовместимых мира: сам Яков Вилимович, как игрок в карты, и мой цербер Андрей Ушаков. Мне же отводилась роль верховного арбитра, которому предстояло скрепить их методы в единый, смертоносный механизм.

— Он не боится нас, — Брюс провел пальцем по краю бокала с рейнским. — Однако он до дрожи боится оказаться в подвалах князя-кесаря. Там не действуют правила венских салонов. Там ломают кости. Мы должны заставить его поверить, что его ведут именно туда.

— Не просто поверить, — вмешался Ушаков. — Он должен увидеть документ, указ Ромодановского о переводе арестанта в его ведомство. Увидеть и понять, что у него осталась одна ночь.

— И тогда он побежит, — закончил Брюс. — А мы будем ждать его на выезде.

План был утвержден. Пока два паука плели свою сеть, я на несколько часов вырвался из удушливой атмосферы интриг в единственное место, где можно было дышать свободно, — во временную лабораторию Нартова.

На пороге меня встретил Андрей. Его пальцы дрожали от нетерпения, он буквально светился изнутри, забыв и про наши ссоры, и про усталость. В мастерской пахло озоном и горячим металлом; на длинном верстаке стояло неказистое на вид устройство: небольшая деревянная коробка с торчащими медными клеммами и батарея из цинковых и медных пластин рядом.

— Работает, Петр Алексеевич! — выдохнул Андрей. — Еле-еле, на пределе, но работает!

Он замкнул ключ на одном конце стола. В тот же миг из коробки на другом конце раздался сухой, отчетливый щелчок, и стрелка подключенного к ней гальванометра дернулась. Сигнал прошел.

Первый в мире прототип реле. Надежда однажды связать воедино всю Империю, от Балтики до Урала, невидимым нервом.

— Андрей, ты гений, — только и смог я сказать, кладя руку ему на плечо. — Запускай в мелкосерийное производство. Нужно сто таких.

Он довольно хмыкнул.

Когда ночь накрыла Петербург сырым одеялом, мелкий, нудный дождь превратил улицы в грязное месиво. На Выборгской заставе, главном выезде из города на север, всего несколько фонарей выхватывали из темноты мокрые бревна караульного сруба и блестящие от влаги плащи гвардейцев. Я наблюдал из неприметной кареты без гербов, укрытой в тени склада. Рядом застыл Брюс. Это был его спектакль.

После полуночи, сквозь пелену усилившегося дождя, на дороге проступили очертания кареты. Герб голландского посольства на дверце, сытые, холеные лошади, форейтор в ливрее. У шлагбаума ее остановил офицер. Из окна высунулся разгневанный кучер.

— Что за самоуправство? Это карета посланника Генеральных штатов!

— Указ его светлости князя-кесаря, — ровным голосом ответил офицер, поднося фонарь ближе.