Совок 16 - Вадим Агарев

советского бардака, чем то, первое, городское. Там всё было проще, грубее и честнее в своей социально-автобусной специфике.Помимо запаха солярки и бензина, мата, мелкой пролетаркой жадности к благам и дефициту, там присутствовал большой производственный пофигизм. Здесь же система успела обзавестись областным гонором. А неоправданный гонор, как я давно уже заметил, портит даже базис, а не только надстройку. Мужчины здесь хамили не громче, но увереннее. Диспетчерские бабы держались суше и дисциплинированнее. Потому что знали, что на областном уровне любой донос хоть и рождается аккуратнее, и незаметнее, но бьёт больнее. А любая подлость квалифицированно делает вид, что она не подлость, но служебная необходимость. И сама контора изо всех сил старалась выглядеть чем-то вроде серьёзного транспортного учреждения. Хотя, при ближайшем рассмотрении оказывалась всё тем же коллективом люмпен-пролетариев на колёсах. Точно такое же ПАТП, только с более прилично оформленной документацией.

Пока я наводил мосты и осуществлял смычку города с деревней, Игумнов тем временем окунулся в стихию подмен, карточек закрепления и графики выпуска машин на линию. И это меня как раз устраивало. Ему полезно было бы ещё какое-то время повозиться с бумагой одному и самостоятельно. Без моей тени за плечом. Чтобы не только глазами, но и копчиком почувствовать, как именно бумага начинает с тобой разговаривать. Если ты смотришь на неё не глазами прилежного делопроизводителя, а как сыщик. Бывает так, что иная бумага, если её рассмотреть под правильным углом, выдаёт привязанного к ней человека со всеми его потрохами. Сдаёт иногда даже лучше его отвергнутой любовницы. К которой он обещал уйти от жены, но так, сука, и не ушел. Любовница сдаёт мужика в угоду разбушевавшимся гормонам и чувствам. Или своего растоптанного женского самолюбия. А бумага во многих случаях работает гораздо объективнее и доказательнее.

Антон сидел за соседним столом, а я принципиально устроился напротив Аллы. Думаю, что к этому моменту она уже поняла, что я пришёл не затем, чтобы щегольнуть перед ней ментовским удостоверением. И, чтобы лишний раз показать советской трудящейся, насколько неглупый мужчина в форме бывает интересен деревенским бабам. Умная женщина очень быстро определяет, когда мужчина пришёл к ней по долгу службы, а когда по зову собственного тела. Беда только в том, что некоторые из них искренне считают, будто первое исключает второе. Жизнь, как правило, устроена тоньше и замысловатее.

— У вас здесь, я вижу, порядок серьёзнее, чем у городских, — сказал я, листая журнал выпуска автобусов на маршрут так, будто для меня в этот момент важнее всего на свете была штабная культура местного ПАТП.

— Это смотря как нас сравнивать, — ответила она. — Если просто, как два передвижных цирка, то да. А, если по качеству людей, то вряд ли.

— Хорошо сказано! — оценил я формулировку.

— Это не хорошо. Это просто правда и ничего более! — отмахнувшись, не осталась в долгу мадам Черненко.

— Правда, — подхватил я мысль женщины, — Она редко бывает красивой. Но в моей профессии её за это только больше ценишь.

Барышня подняла на меня свои глаза. Не с интересом ещё. Скорее с лёгким любопытством. Будто примерялась, не потратит ли она на меня лишние две минуты своей жизни зазря. Которые потом не окупятся даже хорошей сплетней в коллективе.

— Вам что именно нужно? — спросила она, решив, что словесная прелюдия между нами уже состоялась.

— Если по-честному, то многое! — пристально глядя в глаза Аллы, ответил я. — Но начать я хотел бы с малого. Кто у вас из междугородников живёт не так, как прочая шофёрская порода. Кто слишком упирается, чтобы попасть в определённые смены? Кто выглядит излишне нормальным и делает это с неестественной старательностью? Кто на баб не смотрит вовсе? Кто не пьёт не по болезни, а как будто он из другой веры? И кто слишком тихий не потому, что умный, а потому, что внутри гнилой?

Алла задумчиво помолчала. В такие паузы обычно и решается, состоится хороший разговор или нет. Если женщина отвечает сразу, это, скорее всего, говорит о том, что ей самой давно хотелось вывалить на первого встречного слушателя всю накопившуюся словесную шелуху. Либо она выдаёт то, что вообще не стоит слушать. Полезные вещи, они сначала отстаиваются внутри.

— Вы всегда так спрашиваете? — спросила она после паузы. Глядя на меня, как смотрит много чего повидавший прозектор на третье яйцо вскрытого им уникального покойника.

— Нет. Иногда я бываю ещё неприятнее, — признался я.

— А вежливым вы когда-нибудь бываете? — без улыбки поинтересовалась диспетчер Черненко.

— Только когда уверен, что это не потратится впустую, — опять честно ответил я ей.

Её рот чуть подёрнулся. Не улыбкой даже, а тенью того женского любопытства, которое означает — ладно, посмотрим, что ты за мужчинка. Если уж прицепился, как клещ и язык у тебя не совсем деревянный.

— Есть у нас один, — решившись на откровенность и понизив голос, сказала она, — Морозов. Не люблю его!

Вот именно так и начинается половина хороших сыскных разговоров. Не с точной и зубодробительной информации, которая сразу в цвет. Не с фамилии и точного адреса преступника. А с женского «не люблю». Которое для опера всегда дороже, чем «люблю». Если сыскарь чуток умён, то он не спешит сходу радоваться. Женщины не любят мужиков по миллиону причин, и только малая часть этих причин бывает полезна государству. Но если правильно и неспешно отреагировать, на такой ответ, то из этого «не люблю» иногда может вырасти нужная розыску информация.

— За что? — без затей спросил я мадемуазель Аллу, — За что такая умная женщина, да еще красоты необычайной может не любить какую-то особь мужеского пола?

Диспетчер Черненко неопределённо дёрнула плечом.

— Не знаю. За внутреннюю пустоту, наверное. В глазах. Все остальные наши, они

все живые. Кто-то просто хам. Другой языком мелет, как дышит. Третий бабам проходу не даёт. Четвёртый каждый вечер про себя сочиняет, будто он не водитель, а летчик-испытатель-космонавт. Даже другие мужики, которые тихие и скромные, они всё равно живые. А этот будто мимо всего.

— Светлый? — сделал я стойку, — Прическа у него какой масти?

— Светлый.

— Возраст?

— Под сорок. Может, чуть больше, — ненадолго задумавшись, ответила диспетчерствующая психологиня Алла.

— Плечи? — двинулся я дальше, уже не скрывая своего интереса, — Широкие? Узкие? Какие у него плечи?

Она прищурилась. И снова взяла паузу.

—