Крымский гамбит - Денис Старый

— Нет, государь! Не бывать тому! — вдруг истошно, с надрывом выкрикнул кто-то из первых рядов.

Я скосил глаза. Кричал один из самых знатных и старых бояр Москвы. Лицо его раскраснелось, в бороде блестели капли слюны. И самое интересное — это был не мой человек! Мои «запевалы» из Тайной канцелярии даже не успели открыть рты, как этот старец их опередил. Значит, сработало. Значит, нашлись в этой толпе люди, которых моя речь пробила до самых печенок, заставив забыть о чинах и политесе. Они готовы были рвануть в бой прямо сейчас, без всякой указки.

— Я всё сказал вам, люди православные! — громогласно подвел я итог. — И вам, иноверцы, что подданство мне выказали и клятву блюдут честно! Запомните: мы не варвары и не степные дикари. Мы не станем рушить их мечети, мы не поднимем клинок на их мирных имамов. Но мы заберем своё! И в этом святом деле вы мне поможете. Наполните военную казну серебром, в котором будет отлит ваш праведный гнев!

И вот сейчас, когда мы скорым маршем вышли из столицы и мерно пылили по тракту в сторону Воронежа, я откинулся на мягкие диваны своей просторной кареты и позволил себе наконец выдохнуть.

Оставалось только радоваться: у меня действительно получилось произвести на ледяную, недоверчивую Москву колоссальное впечатление.

Хотя чего мне это стоило! Всю предыдущую ночь я провернул такую PR-акцию, которой позавидовали бы лучшие политтехнологи моего родного XXI века. Я устроил многочасовой молитвенный марафон в Успенском соборе. Причем сделал это мастерски, напоказ. Я заранее велел страже «недоглядеть» и пропустить в храм простолюдинов, чтобы они, прячась за колоннами, смогли хоть одним глазком взглянуть на царя-батюшку.

И они смотрели. Смотрели, как государь, стоя на холодных каменных плитах, в исступлении расшибает лоб перед иконами. Как по щекам его текут слезы, пока он молит Господа заступиться за русское воинство и уберечь православные души в грядущей бойне.

Конечно, вряд ли вся Москва в одночасье пала к моим ногам. Наверняка по глухим углам еще остались те, кто сомневается: а не стоит ли, как прежде, во хмелю называть царя Антихристом? Но лед тронулся. Отношение толпы кардинально изменилось.

Мои соглядатаи, отправленные греть уши в трактирах и на рыночных площадях, тем же утром докладывали: москвичи сочли за великое чудо и благо уже то, что по приезду государя ни на Красной площади, ни на Болоте никому не отрубили голову. Царь-то, мол, милостивым стал!

«А может, и впрямь сходила к нему в ночи Пресвятая Богородица, да умысел светлый вправила государю нашему?» — шептались бабы на улицах.

Но об этом я подумаю позже. Сейчас карета несла меня к фронту. И я должен был сыграть роль полководца так, чтобы мне поверила вся Европа.

Но важнее исполнения роли полководца, выиграть войну. Они еще не знают, что я твердо решил: нынешний татарский набег на мои земли — последний.

Глава 19

Дорога на Изюм.

13 апреля 1725 года.

Я криво усмехнулся своим мыслям и перевел взгляд на спутников, разделявших со мной этот отрезок пути.

— Что, неуютно вам, степные волки, не верхом на коне, а внутри деревянной коробки трястись? — добродушно спросил я.

Сидящий в углу толмач тут же торопливо залопотал, переводя мои слова на калмыцкий.

Напротив меня, чинно скрестив руки на груди, сидели двое.

Первый — молодой, пылкий, с горящим взором Церен-Дондук. Тайша, то есть правитель калмыцкого народа. В его позе читалась неопытность, но при этом бешеная, почти звериная жажда действовать, доказать свою преданность и доблесть. Молодой, только-только вступал в наследование своему умершему отцу.

Но куда больший интерес у меня вызывал его сосед — Баатор-бек. Предводитель тяжелой калмыцкой конницы.

Вот этот мужик был страшен даже в покое. Его лицо представляло собой грубую карту, исполосованную побелевшими шрамами от сабельных ударов. Было очевидно, что он прошел не один десяток кровавых сеч, и раз уж дожил до того, чтобы сидеть в императорской карете — сеч весьма успешных.

Он полностью оправдывал свое имя «Баатор» — богатырь. Низкорослый, но невероятно широкий в плечах, он походил на отлитый из чугуна куб. Толстые, узловатые руки покоились на коленях, шея была такой толщины, что казалась шире головы.

Но больше всего мое внимание привлекли его уши. Сломанные, сплющенные, похожие на бесформенные пельмени. В моем времени такие «украшения» были визитной карточкой профессиональных борцов и бойцов без правил. Это красноречиво говорило мне о том, насколько серьезно этот молчаливый воин увлекается «бёх» — традиционной, безжалостной национальной борьбой калмыцкого народа. С таким в рукопашной лучше не встречаться.

Впрочем, моя охрана теперь знает немало ухваток и удары относительно поставленные, чтобы на равных, или даже ловчее и сильнее, выходить с самыми суровыми борцами беха.

По сути, именно этот молчаливый, покрытый шрамами Баатор и был теневым лидером всей оппозиции внутри калмыцкого улуса. Именно он и стоящие за ним нойоны вставляли палки в колеса молодому тайше, не давая Церен-Дондуку вовремя собрать серьезное войско и явиться по моему императорскому призыву.

Эту запутанную степную политику я изучал в последние месяцы подробнейшим образом — насколько вообще позволяли те жалкие, скудные обрывки данных, что имелись в столице.

Как же я бесился, когда осознал, что у Империи нет никакой внятной аналитики по собственным подданным! Ни по калмыкам, ни по башкирам, ни по татарам. Вся информация — поверхностная, замшелая и абсолютно неосновательная. Словно мы живем с ними на разных планетах, а не в одном государстве.

А нет аналитики — это нет внятной политики. Ошибок можно на ровном месте сделать столько, что потом тратить кучу ресурсов на подавление восстаний, которых можно было с легкостью избежать.

Именно поэтому перед отъездом я вызвал канцлера Андрея Ивановича Остермана и жестко обязал его ведомство озаботиться полномасштабным сбором сведений обо всех народах, присягнувших русскому престолу. Я как император обязан знать их обычаи, нравы, внутренние распри, экономические беды. И уж точно я должен предвидеть все точки кипения, все сложности, которые у них возникают с центральной властью!

Недавнее башкирское восстание стоило нам немалой крови. А благодаря урокам истории из моего родного времени я прекрасно знал: если ничего не менять, полыхнет еще не раз, и весь XVIII век башкиры будут браться за оружие. И Пугачевское восстание как бы не больше чем на треть было спровоцировано башкирами. Салават Юлаев, его отец…