Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский

край и смотрел в рану. Лицо у него было неподвижным, и по щеке медленно стекала одна крупная слеза, которую он не замечал и которую я не стал бы упоминать, если бы это не был единственный раз за всё время знакомства, когда профессор Мустафа ибн Халиль позволил себе эмоцию при подчинённых.

Керим-бей стоял у стены, всё ещё с фонарём в опущенной руке. Рот у него был приоткрыт.

Гурам выдохнул. По его виску бежала капля пота, и он не вытирал её, потому что обе руки были заняты, в одной пустой пакет из-под раствора, в другой пинцет с последним фрагментом кальцината, который он так и не положил в лоток.

Константин стоял за крючками, выпрямив спину, и лицо у него было мокрым.

— Илья Григорьевич, — произнёс Алексей Павлович из-за моего плеча, и голос его прозвучал хрипло и незнакомо. — Давление систолическое сто десять. Первый раз за два часа выше ста.

Сто десять. Для Кемаль-паши, который последний месяц жил на шестидесяти, сто десять означало, что сердце справляется. Что сердечный выброс вырос. Что декортикация сработала, и перикард, освобождённый от каменной рубашки, больше не душит желудочки.

Я разогнул спину.

Позвоночник отозвался ноющей болью от поясницы до лопаток. Два часа в согнутом положении над операционным столом, и последние пятнадцать минут, самые тяжёлые минуты в моей хирургической практике в обоих мирах. Я чувствовал, как от шеи к затылку ползёт свинцовая тяжесть, и веки наливаются тем особенным весом, который приходит после сброса адреналина.

Я не вынул рук из воды. Мне нужно было убедиться в полном гемостазе, осмотреть стенки желудочков на предмет пропущенных фрагментов и проверить, остановились ли точечные кровотечения.

Осмотрел каждый сантиметр освобождённой поверхности. Под яркими лампами и через слой чистого раствора видимость была абсолютной. Три зоны декортикации, задняя стенка, боковая стенка и передняя, у коронарной артерии выглядели чисто. Пульсирующий розовый миокард с мелкой сетью капилляров, просвечивающих сквозь тонкий эпикард. Кровотечений не было. Сосуды тромбировались сами.

— Убираем воду, — сказал я. — Константин, аспирируйте шприцем до дна. Гурам, готовьте сухие тампоны. Давление стабилизируется. Готовьте дренажи, пора закрывать.

Константин начал аспирировать. Шприц за шприцем он вытягивал раствор из грудной полости, и уровень жидкости падал, обнажая стенки перикарда. Сердце, до этого бившееся в прозрачной воде, теперь билось на воздухе, и удары его были сильными, с ритмичной уверенностью.

Гурам осушал полость тампонами, промокая остатки жидкости, и передавал использованные Константину, а тот складывал их в лоток. Медсестра подала мне силиконовую, дренажную трубку, с боковыми отверстиями, стандартную для торакального дренирования.

Я установил дренаж в нижний отдел перикардиальной полости, зафиксировал его кисетным швом и вывел свободный конец через отдельный разрез в пятом межреберье. Трубка легла ровно. По ней сразу пошла прозрачная жидкость с розоватым оттенком, это остатки раствора, смешанного с серозным выпотом. Кровь по дренажу не шла.

— Начинаем закрытие, — сказал я.

Мустафа-бей шагнул к столу. Он вымыл руки, надел свежие перчатки и встал напротив меня, по другую сторону от раны. Руки у него больше не дрожали. Он посмотрел на меня поверх операционного поля, и в его взгляде я прочитал вопрос, который он задал без слов: «Вы позволите мне?»

Это был вопрос хирурга, который попросил разрешения закрыть грудную клетку собственного пациента, и в этом вопросе было столько профессионального достоинства, что отказать я не мог.

— Закрывайте, профессор, — сказал я. — Ваш пациент. Проволочные швы на грудину, узловые на мягкие ткани, дренаж на пассивную аспирацию. Стандартный протокол.

Мустафа-бей кивнул и принял инструменты.

А я повернулся к Керим-бею.

— Проводите меня? — спросил я.

Наши взгляды встретились и он понял все без слов. Нам нужно было поговорить вдвоем. Он тоже подозревал, что Кемаль-пашу хотят убить.

Глава 21

Мы вышли из операционной. Я стянул перчатки.

Латекс присох к пальцам, и я сдирал его медленно, сантиметр за сантиметром, потому что под перчатками кожа набухла от пота и кровь засохла в складках между пальцами. Правая перчатка отошла с тихим чавканьем. Левая потребовала усилия. Я бросил обе в лоток у двери и посмотрел на свои руки.

Руки выглядели плохо. Пальцы распухли, ногтевые ложа побелели, и между большим и указательным пальцем правой руки, там, где два часа лежала рукоятка ножниц, остался глубокий красный рубец.

Мустафа-бей в операционной за моей спиной накладывал проволочные швы на грудину. Я слышал характерный скрежет, с каким витая проволока проходила через кость, и щелчки кусачек. Профессор работал уверенно. Каждое движение было отработанным, и по ритму щелчков я определял, что швы ложились с правильным шагом и одинаковым натяжением. Мустафа-бей закрывал грудную клетку собственного пациента, и делал это так, как должен был делать с самого начала, спокойно, с достоинством старшего хирурга, к которому вернулся контроль над операционным столом.

Я его больше не интересовал. И в этом была проблема.

Мустафа-бей оставался в операционной один. С ассистентами, медсестрой и пациентом, чьё сердце наконец билось свободно. Всё выглядело правильно. Послеоперационное ушивание, рутинная процедура, ничего экстренного.

Только я знал, что рутина кончилась за час до операции. Сначала рентгенолог получил звонок сверху и попытался заблокировать томограф. Потом электричество отключилось в середине хирургического вмешательства, и генератор запустили с задержкой в пять минут, которых хватило бы, чтобы потерять пациента, будь операция хоть немного сложнее. А под конец дежурная медсестра принесла физраствор, от которого Гурам отшатнулся, понюхал горлышко, отставил пакет в сторону и молча взял другой из ящика, привезённого нами. Он ничего мне не сказал, но посмотрел на меня, и во взгляде его стоял вопрос, на который я тогда ответил коротким кивком: да, заметил. Мы оба заметили и промолчали.

Сейчас, стоя у двери операционной с содранными перчатками и ноющей поясницей, я собрал всё в одну цепочку и посмотрел на неё целиком.

Три события за четыре часа. Каждое по отдельности списывалось на случайность, техническую неисправность. Все три вместе складывались в систему.

Кто-то в этом госпитале хотел, чтобы Кемаль-паша умер на операционном столе.

Керим-бей стоял рядом. Он уже снял хирургический халат и перчатки, и под белой тканью обнаружился тот же костюм с военной выправкой. Руки у секретаря Кемаль-паши были чистые и висели вдоль корпуса с расслабленной готовностью.

Я подождал, пока тяжёлые двери операционной за нами закроются. Створки съехались с глухим стуком, и в коридоре стало тихо.

Маска усталости, которую я носил последние десять минут, пока благодарил Мустафу-бея и передавал ему инструменты, упала с моего лица. Я перехватил Керим-бея за локоть и развернул его к