Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский

хлорида бария к раствору гепарина происходит незначительное помутнение, связанное с образованием бариевой соли мукополисахарида. Помутнение слабое, диффузное и наступает через тридцать-сорок секунд.

Гурам переводил, и я видел, как Мустафа-бей слушает перевод, и губы у него белеют с каждым словом.

— Хлорид калия, — продолжил я, — при добавлении хлорида бария не даёт видимой реакции. Зато суксаметоний хлорид, деполяризующий миорелаксант, при контакте с хлоридом бария в присутствии ионов калия даёт мгновенный белый хлопьевидный осадок.

Я капнул реактив на каплю.

Реакция произошла. Прозрачная жидкость на лотке вспенилась мелкими пузырьками и выбросила густой молочно-белый осадок, расползшийся от центра капли неровными хлопьями. Осадок загустел, и на дне лотка лежала плотная белая клякса, похожая на свернувшееся молоко.

В операционной стало тихо.

Я поднял глаза на Мустафу-бея.

Профессор смотрел на лоток. Лицо у него стало землисто-серым, и эта серость ползла от подбородка вверх, к вискам, заливая кожу. Я видел, как расширились его зрачки, симметрично, на три миллиметра, и как мелко затряслась нижняя губа.

— Смесь суксаметония и хлорида калия, — произнёс я. — Концентрированная. По объёму в шприце, доза, рассчитанная на полную нервно-мышечную блокаду и остановку сердца. При внутривенном введении через центральный катетер препарат попадает в правое предсердие. Суксаметоний парализует дыхательную мускулатуру и вызывает фасцикуляции, которые у послеоперационного пациента под наркозом никто не отличит от остаточного тремора. Хлорид калия останавливает сердце в диастоле. При вскрытии патологоанатом обнаружит гиперкалиемию, которую спишет на послеоперационный лизис тканей у кахексичного пациента с печёночной недостаточностью.

Я помолчал.

— Изящно, профессор. Восемь месяцев вы держали этого парня на грани смерти, откачивая воду из живота и кормя таблетками для печени, зная, что лечить нужно перикард. Двенадцать врачей приезжали и уезжали, и ни один из них не получил от вас честных данных. А когда четверо русских всё-таки добрались до диагноза, вскрыли панцирь и дали сердцу биться, вы решили закончить работу лично. Под прикрытием гепариновой промывки.

Мустафа-бей молчал.

Солдат по-прежнему держал его запястье, и профессорская рука висела в воздухе под неестественным углом. Свободной левой рукой Мустафа-бей схватился за край операционного стола, и костяшки его пальцев побелели. Он стоял, вцепившись в стол, и его качало мелкой, частой амплитудой.

— Но вы забыли, — закончил я, — что за вами смотрят.

Керим-бей шагнул вперёд.

Он осторожно взял шприц с лотка за цилиндр. Посмотрел на осадок в лотке. Перевёл взгляд на Мустафу-бея.

И тихо и медленно заговорил по-турецки.

Гурам не стал переводить. По интонации я и так понял. Это были не вопросы. Это были утверждения. Факты, которые Керим-бей нанизывал один за другим.

Мустафа-бей попытался ответить. Он открыл рот, и я увидел, как у него дёрнулся кадык. Он попытался заговорить, и первое слово вышло сиплым.

Керим-бей поднял ладонь. Жест был коротким и абсолютным. Мустафа-бей замолчал.

Солдат по знаку Керим-бея развернул профессора лицом к стене и завёл обе руки за спину. Второй солдат достал из подсумка кожаные ремни и стянул запястья. Мустафа-бей не сопротивлялся. Ноги у него подогнулись на секунду, и солдат придержал его за воротник халата.

Ассистент у стены смотрел на происходящее расширенными глазами. Медсестра уронила зажим, и металл звякнул о кафельный пол.

Керим-бей повернулся ко мне.

— Мастер Разумовский, — произнёс он по-русски, и голос у него был как у человека, только что вынесшего приговор. — Мне нужно задержать его людей. Персонал операционной. Всех, кто был в смене. Ассистент, обе медсестры, анестезиолог, санитар.

— Понимаю, — сказал я. — Но сначала закончите с пациентом.

Я кивнул на операционный стол.

На столе лежал Кемаль-паша. Ритм на мониторе шёл ровно, и зелёная кривая ЭКГ рисовала правильные зубцы, один за другим, и каждый зубец означал, что освобождённое от панциря сердце, бьётся так, как ему положено, без ограничений.

Мы едва не потеряли его. Второй раз за сутки.

Но сердце ровно и сильно билось. Это было единственное, что сейчас имело значение.

Керим-бей не стал допрашивать Мустафу-бея в операционной.

Ни одного вопроса. Всё, что нужно было выяснить, Керим-бей собирался выяснять в другом месте, при закрытых дверях, руками людей, обученных задавать вопросы так, чтобы собеседник предпочёл на них ответить.

Он повернулся к солдатам и произнёс три слова по-турецки. Гурам потом перевёл мне: «Уведите его. Тихо».

Солдаты взяли Мустафу-бея под локти и повели к дверям. Профессор шёл между ними мелкими шагами, и ноги у него заплетались. Белый хирургический халат сбился на левом плече. Руки, связанные за спиной, выглядели неестественно вывернутыми, и я машинально подумал о том, что при таком угле заворота, скоро начнётся ишемия кисти, и нужно бы ослабить ремни, но тут же оборвал себя. Этот человек только что собирался убить моего пациента, и о его запястьях пусть заботится тюремный лекарь.

На пороге Мустафа-бей остановился. Солдат, шедший сзади, легонько толкнул его в спину, но профессор упёрся ногами и обернулся.

Он посмотрел на меня.

Лицо у него было серым, и вся авторитетная осанка, вся наработанная за десятилетия профессорская броня куда-то ушла, и остался немолодой мужчина с провалившимися глазами, который понимал, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после», и «после» будет очень коротким. В Османской империи за покушение на жизнь члена правящей семьи полагалась смерть, и никакой профессорский титул этого приговора изменить не мог.

Он смотрел на меня секунды три. Потом отвернулся, и солдаты увели его за двери.

Тяжёлые створки закрылись.

В операционной осталась тишина. Ассистент Мустафы стоял у стены, где стоял всё это время, и лицо у него было неподвижное, с остекленевшими глазами, мозг отказывается обрабатывать увиденное и уходит в защитный ступор. Медсестра у раковины держала руки под струёй воды и не замечала, что вода давно течёт мимо уроненного зажима.

Я повернулся к ассистенту.

— Коллега, — сказал я по-русски, и Гурам перевёл мгновенно. — Промойте центральный катетер настоящим гепарином. Пятьсот единиц в пяти миллилитрах физраствора по стандартному протоколу. После промывки переведите пациента в палату интенсивной терапии. Постоянный мониторинг: ЭКГ, давление, сатурация, диурез. Ничего не вводить без согласования со мной или с Керим-беем.

Ассистент моргнул. Слова доходили до него с задержкой. Потом он кивнул, и его руки потянулись к лотку с инструментами.

Гурам подошёл к монитору и проверил показатели. Давление сто двенадцать на семьдесят два, пульс шестьдесят шесть, сатурация девяносто шесть. Кемаль-паша был стабилен, и сердце, освобождённое от известкового панциря, работало ровно и уверенно. Каждый удар перекачивал кровь, которая наконец могла вернуться из печени без препятствий, и где-то в глубине брюшной полости восемнадцатилитровое озеро асцитической жидкости начинало медленно, по капле, рассасываться.

Мы вышли