Дипломат: Игры компромиссов 2 - Владимир Неровитов

был горд тем, что ему удалось провернуть эту внезапную комбинацию. — Но если кто и молодец — так это доктор Герхардт. Организовать эту программу гостеприимства всего за сутки — притом, что немцы все предпочитают планировать загодя, — это то еще дело.

— Я бы на твоем месте не стала преуменьшать собственные заслуги, — жена пристально посмотрела на него. — Если бы ты до всего этого не додумался, сейчас бы такой грандиозный скандал стоял. Вместо встречи Генсека, половине посольства пришлось бы собирать чемоданы! Надо непременно рассказать папе. Пусть отметят. Костя, а как тебе вообще это пришло в голову? — она сделала широкий жест рукой.

— Да как тебе сказать, — скромно ответил он. — Серафима Павловна позвонила в самый разгар переговоров. Сначала я подумал: как это все некстати, а потом решил, что все совпало не просто так. И сделал предложение немцам. Они за него ухватились.

— Вот, Басов, понимаю, за что тебя так любит мой папа!

— А ты? — он погладил ее по руке.

— Я? Я — само собой! Смотри — Толя Томиков!

С чрезвычайно довольным выражением лица советник по культуре Анатолий Ильич Томиков инспектировал шатры гостеприимства, как будто это была его собственная идея и заслуга. Стрелец лишь коротко улыбнулся. Цели доказывать, что это он один — молодец, у него не было. Получилось и хорошо. Это сэкономило ему кучу времени и усилий. В Дортмунде его интересовала министр культуры СССР Екатерина Алексеевна Фурцева. Провожая его в командировку, вездесущая Серафима Павловна напутствовала:

— Константин Иванович, миленький, она должна вернуться в Союз в полном восторге от работы нашего посольства!

— Серафима Павловна, может, Толя Томиков займется этим вопросом? — у меня забот выше головы.

— Товарищ Басов, — Царева рассмеялась, — он уже артистов накормил. Виновато, конечно, Министерство культуры, но крайними, если бы не вы, сделали бы нас! Так что не обессудьте. Надежда только на вас.

Фурцева прибыла в Германию накануне, лично возглавив этот грандиозный культурный десант. Для посольства в Бонне ее визит был серьезным экзаменом. Железная леди, принадлежавшая к высшим эшелонам советской власти, обладала крутым норовом и абсолютным политическим чутьем. К ее мнению прислушивались в Политбюро. И это мнение должно было быть в их пользу.

В лобби шикарного исторического отеля «Römischer Kaiser» советник нос к носу столкнулся с всесильной Екатериной Алексеевной. Именно здесь поселили Фурцеву и разместили штаб советской делегации. В руках у сановной дамы он заметил утреннюю газету. Ему бросился в глаза огромный заголовок на первой полосе: «Стальной мост Рура и русское искусство: Mannesman принимает Дни культуры СССР».

— Екатерина Алексеевна, — Стрелец стремительно подошел к Фурцевой. — Позвольте представиться, советник Басов.

— Константин Иванович, — ее зычный голос разнесся по всему холлу, — как же, наслышана, ведь это вы организовали все это, — она победно потрясла газетой, — все это… великолепие.

— Ну что вы, не стоит…

— Стоит, еще как стоит, — Фурцева была женщиной проницательной и с лету ловила преимущества и недостатки момента. — Теперь не только мы, но и эти сталелитейные короли заинтересованы в прессе! Поздравляю, это серьезный дипломатический успех!

— Несмотря на высокую загруженность, наше посольство старается держать под контролем все до последних мелочей.

— Да бросьте, — резко ответила Фурцева. — Эти мелочи могли стоить мне кресла. Так что теперь я ваша персональная должница.

— Ну что вы, — Стрелец смутился.

— Я вот думаю, что мне сделать с придурком из нашего министерства, который так опростоволосился. По уму — надо гнать его поганой метлой, а по результату — выходит, что стоило бы наградить, — она громко рассмеялась. — Читали? Весь Дортмунд, Бонн и Дюссельдорф только об этом и говорят! Какая подача, какой размах! Немцы пишут, что советская культура покорила Рурский бассейн еще до начала официальных речей. Силантьев мне сегодня лично докладывал: музыканты сыты, довольны, условия королевские, и все это — вы! А этот… — тот еще капризун!

— Ну, не я, а Mannesman, и лично товарищ Истомин, — советник продолжал упорствовать. — Мы в посольстве посчитали, что визит такого масштаба требует неординарных экономических и пиар… простите, пропагандистских решений. Немцы пошли нам навстречу.

— Сегодня же отправлю депешу в ЦК, лично Леониду Ильичу напишу… Отмечу ваше посольство, а Андрею Андреевичу папочку с прессой специально подготовьте, пусть доложит Генсеку. И ему приятно, и вам — в зачет…

«Ну что ж, поручение Серафимы Павловны я, кажется, выполнил на все сто!» — пришел к заключению советник. Он проводил взглядом удалявшуюся хозяйку советской культуры.

«Если бы вы только знали, Екатерина Алексеевна, — думал Стрелец, глядя на ее горделивую осанку. — В моем времени все эти министерские интриги и аппаратные победы займут лишь пару строчек в исторических хрониках. Вас не станет всего через полтора года, в октябре семьдесят четвертого. И Советский Союз, за престиж которого вы так отчаянно бьетесь, исчезнет. Но сегодня вы абсолютно счастливы. Сегодня вы победительница, уверенная в том, что наша культура дала фору немецкому скептицизму. И этот миг вашего триумфа мы подготовили безупречно».

* * *

Пока Стрелец обменивался любезностями с Фурцевой, Альбина рассматривала гостей отеля. Она сразу заметила своего любимого артиста. В глубине зала около небольшого столика, неторопливо листая немецкий иллюстрированный журнал, в полном одиночестве сидел Донатас Банионис. На нем был модный твидовый пиджак в клетку, вельветовые брюки и водолазка. В облике актера не было ни капли той шумной, экспрессивной театральности, которая отличала большую часть советского культурного бомонда. Спокойный, немного отрешенный взгляд — перед Альбиной сидел не просто знаменитый артист, а сам Крис Кельвин из наделавшего шуму «Соляриса» Андрея Тарковского.

Альбина, выросшая в семье дипломата, а теперь и сама — жена дипломата — никогда не страдала от провинциальной робости перед знаменитостями, но сейчас почувствовала легкое волнение. «Солярис», получивший Гран-при в Каннах всего год назад, перевернул ее представление о кино. Она сделала глубокий выдох, поправила ремешок сумочки и осторожно подошла к столику.

— Простите, что нарушаю ваш покой, — тихо произнесла молодая женщина.

Банионис вздрогнул, оторвался от журнала и посмотрел на нее снизу вверх. На его умном, характерном лице с тяжелым подбородком появилась теплая, интеллигентная улыбка. Он закрыл журнал и поднялся, слегка наклонив голову в вежливом поклоне.

— Ну что вы, присаживайтесь, пожалуйста, — его голос, слегка глуховатый, со знакомым всей стране мягким литовским акцентом, мгновенно располагал