Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

Плотные брезентовые накидки уже притащил Анисим, попутно сообщив:

— Пересчитал вчера, в бумагах сто штук указано, а на деле кое-как тридцать наскребли. Совсем Поликарп проворовался, — он покачал головой. — Это кем надо быть, чтобы кусать руку кормящую?

И он посмотрел на Рукавишникова взглядом, до которого вряд ли когда-нибудь снизойдет мой гордый Волчок. В глазах Анисима светилась просто собачья преданность…

К старым выработкам подошли уже когда рассвело. Солнце выкатилось из-за горы и мгновенно стало светло. В горах всегда так, что рассвет, что закат — стремительны. Вот только был день и будто лампочку выключили, и темнота.

Дед выполнил свое обещание, завязал веревку у себя на талии, второй конец кинул мне.

— Федя, береженого Бог бережет, — строго сказал он.

Я и не думал сопротивляться. Завязал морским узлом, так, чтобы в любой момент можно было развязать, и чтобы от нечаянного рывка не развязался.

Взял в руки карбидную лампу и посмотрел вперед.

Вход в штольню темнел на фоне зелени склона.

— Как в преисподней… — проворчал кто-то из казаков.

«Типун тебе на язык», — подумал я и шагнул первым.

Глава 25

— Типун тебе на язык! — рыкнул мой дед и слова унеслись эхом под темный свод.

Он поправил на поясе веревку, перехватил заплечный мешок и строго спросил:

— Федор, фляга крепко к поясу приторочена? — я вместо ответа подергал флягу и кивнул. — Нож взял? —

Опять кивок:

— И нож, и молоток, и свечи.

— А свечи-то зачем? — удивился один из казаков.

— Нечистую силу молитвой да свечой отгонять? — тут же предположил другой и нервно хохотнул.

— Свечи — чтобы знать, когда воздух кончается, — солидно подбоченившись, объяснил казакам Митроха.

— Когда рудничный газ идет, то свеча сразу гаснет, — спокойно добавил Ефим. — А это значит, что уходить надо быстро из забоя, иначе смерть. Сколько людей так засыпали и не просыпались больше, задохнувшись от дурного воздуха.

— Разговоры закончили и вперед, — распорядился дед, первым шагнув под темный свод прииска.

Сделав с десяток шагов, Рукавишников остановился.

— Крепь надо сначала проверить, — сообщил он.

Медленно подошел к деревянным стойкам, поддерживающим крепь, постучал по дереву кулаком, потом несколько раз стукнул молотком. Осмотром остался доволен.

— Даже песок сверху не посыпался, — отметил он. — Поликарп хоть и ворюга был, но дело свое знал.

— Вашим голосом поди обвал можно вызвать, — заметил Григорий и перекрестился. — Вы б, Василий Иванович, тут потише бы говорили.

— Волков бояться — в лес не ходить, — отмахнулся от него дед, на что казак заметил:

— Так то в лес… Волки что? Винтовка есть, ружье есть, сабля да кнут на худой конец — и в одного от стаи отбиться можно. Да и волки никогда первыми на человека не нападают. Собаку утащить могут, если от хозяина в лесу отобьется, да и только. И то. Смотря какую собаку. Где старатели? Давайте первыми, дорогу показывайте.

Вышел тот самый деревенский парень, что рассказывал у костра, как местного священника на «экскурсию» на прииск сводили.

— Митроха, а Ефим где? — дед посветил лампой в сторону входа.

— Да здесь я, барин, здесь, — тут же отозвался кто-то сзади отряда, сиплым, надтреснутым голосом. — Замыкающим пойду.

— Добро, он кивнул и вдругвзревел:

— А ты тут как оказался⁈

В луч света попало бледное лицо Анисима.

Тут же все лампы были направлены на неожиданного попутчика, «зайцем» проникшего в наш отряд. Двое казаков с факелами подошли совсем близко к нему. Рассмотрев приказчика, я усмехнулся: на нем был надет старый френч, английского покроя с большими накладными карманами на груди. Сильно ношенный и много раз штопаный, явно с хозяйского плеча. Невысокому Анисиму полы френча доставали до середины бедра. На ногах ботинки с гетрами, на голове пробковый шлем с двумя козырьками. Сленговое название таких шлемов: «Уйди-уйди». Вид у Анисима ну вот просто как у английского путешественника где-нибудь на сафари в Африке.

Он согнулся под весом огромного заплечного мешка, а в руках держал кожаный саквояж.

— Сказал же, в поселке ждать! — прорычал Иван Васильевич. — Куда поперся, тебя здесь блоха земляная плевком перешибет!

— Иван Васильевич, я так не могу… Душа не на месте… Вот как вы в рудник этот вошли, так у меня душа куда-то упала и больше не поднялась! Испугался, что вовек вас не увижу, — пролепетал Анисим, едва не плача. — Да и еда у меня еще с вечера приготовлена, продукты, — он кивнул за спину, на свой огромный мешок. — А, если не дай Господь, голод почувствуете, кто кормить вас будет? Кто кулешика сварит? А если вам, господин Рукавишников, борщеца захочется с пампушками, так я и сварю!

Его последнее заявление вызвало громкий гогот казаков. Как-то сразу спало напряжение, послышались реплики:

— Ну да, без борща-то никак в руднике!

— Братцы, у него там поди и печурка в запасе имеется⁈

— Не, жаровня переносная, — тут же возразили на последнее замечание.

— Дров-то взял, чем печку растапливать будешь? В горе-то дерева нет, — это уже заметил старатель — тот, что постарше.

А молодой добавил:

— Крепь-то, она хоть и деревянная, да не горит.

— Так это же гора, тут же уголь под ногами, — растерянно возразил Анисим.

После этих слов смеялись уже все, даже Зверев, даже Рукавишников.

— Навязался на мою голову, — проворчал дед, вытирая выступившие от смеха слезы. — Григорий! — позвал он.

— Слушаю, Иван Васильевич! — отозвался казак если не весело, то уже без прежнего опасения в голосе.

— С этого глаз не спускай! — приказал старик. — Выведешь его на свет божий живым, коня тебе подарю, — он оглянулся на Анисима, еще раз прыснул коротким смешком, и добавил:

— И корову…

Тут же с плеч дедова приказчика сняли мешок, а вот в небольшой саквояж, в котором что-то позвякивало, Анисим вцепился мертвой хваткой. Казаки не стали настаивать.

— Это я сам, сам понесу, — бормотал Анисим, прижимая свою драгоценную ношу к груди.

— Поспорим на рубль, что у него там серебряный походный котелок и инкрустированные золотые ложки? — дед подмигнул мне и рассмеялся — сначала громко, потом, вспомнив просьбу Григория, прикрыл рот ладонью левой руки, а правой перекрестился.

— Ну,