Фантастика 2026-79 - Валерия Рашитовна Шаталова

В облике ворона зрение резко обострилось, позволив рассмотреть все интересующие меня участки. В первую очередь — ближайшие окрестности, которые оказались пусты, как я и предполагал. Далее, возле садов (на вершине стены), как и говорил Ирмис, расположился отряд солдат. Они укрепились вдоль куртины, заняв позицию таким образом, чтобы оставаться незамеченными снизу. Регуляры организовали себе укрытия в виде простеньких самодельных баррикад, поверх которых собирались вести ружейную стрельбу.

Хм… в целом, ничего сложного, особенно если удастся подобраться незамеченным: мы просто перережем их за несколько секунд.

Убедившись, что с этой стороны сложностей возникнуть не должно, я перевёл взгляд на имперский лагерь. Армия Дэсарандеса расположилась на поросших травой холмах, окаймлявших край равнины. На каждой вершине стояли штабные шатры под знамёнами разных имперских аристократов или генеральских батальонов. Между палаточными городками паслись огромные стада скота и табуны лошадей — похоже их перетащили сюда, когда главный склад и другие лагеря подверглись нападениям.

Но живность — ладно. Больше всего меня привлекло иное. Вдоль частоколов возвышались три ряда распятых пленников. Пустынные стервятники, вороны и мошкара вились вокруг тел. Самый дальний ряд крестов поднимался над лагерными валами и рвом (даже его организовали, ублюдки!), расположившись прямо на пожелтевшей траве. Земля парила после недавнего дождя, что было заметно даже визуально.

Над лагерем тоже летали птицы, часть из которых, безусловно, являлась магами-оборотнями, а часть — прирученными друидами питомцами, но я всё равно подлетел чуточку ближе, притворяясь падальщиком. Кое-что в распятых пленниках меня привлекло. Смуглокожий мальчик, не старше десяти или одиннадцати лет. Мухи, слепни и мошкара облепили его так, что несчастный казался накрытым ковром. Возле ладоней и ступней, там, где гвозди пробили кость и плоть, собралось особо много насекомых — целые бесформенные сгустки. У мальчика не было ни глаз, ни носа — лицо его представляло собой одну ужасную рану — но он ещё оставался жив.

Эта картина запечатлевалась в моём сердце, как след кислоты на бронзе. Руки в форме крыльев похолодели и застыли, словно собственное право на жизнь сжалось и скрылось где-то в животе.

Почему-то я сразу вспомнил сегодняшнего гонца и историю про брата, которого забрали имперцы. Может ли подобное быть совпадением?

Вот он… предо мной. И я не могу его спасти. Не могу даже подарить ему милость быстрой смерти. Ни этому мальчику, ни кому-либо другому из сотен захваченных, распятых вокруг этого лагеря. Я ничего не могу сделать.

Это знание пронзило моё нутро, как шепоток безумия. Беспомощность — это то, что заставило меня задрожать, с трудом удерживаясь в воздухе. Беспомощность… но не та, которую дают плен и пытки — подобное мне уже знакомо. Конечно же пытки могут сломить каждого, это факт. Но то, что открылось мне сейчас… Я ощутил, что несмотря на собственные силы, на чувство, что стал весьма могучим и умелым колдуном, способным сойтись в бою, как с другим магом, так и с сионом или инсурием (причём с весьма хорошим шансом на победу!), не могу ничего сделать. Я ничтожен и мир наглядно показал мне это. Ткнул носом в кучу мерзости, прямо в миг, когда ко Второй армии пришло подкрепление и я на короткое время поверил, что Фирнадан сумеет завоевать свою свободу. Когда посчитал, что у нас есть шанс.

Нет, мир неизменен. И это знание только что выжгли мне в душе калёным железом. Я ничего не могу сделать. Ничего.

Через непреодолимое пространство я смотрел в невидящие глазницы мальчика и расстояние словно уменьшалось с каждым вздохом, пока наконец не появилось чувство, что сейчас можно будет коснуться губами обожжённого солнцем лба несчастного. Прошептать утешительную ложь: «Твою смерть не забудут. Не забудут истину твоей драгоценной жизни, с которой ты отказываешься расставаться, потому что больше у тебя ничего нет. Ты не один, малыш».

Ложь. Мальчик был один. Один на один со своей агонизирующей, умирающей жизнью. А когда тело станет трупом, когда оно сгниёт и упадёт на землю рядом со всеми остальными жертвами, вокруг того места, где стояла армия, он будет забыт. Ещё одна безликая жертва. Одна среди непостижимого множества других.

Вольные города отомстят — если смогут, — и число жертв вырастет. Это естественная человеческая реакция, которая была такой из века в век: разрушения, которые ты принесёшь нам, мы вернём тебе десятикратно. Разве что каким-то чудом я сумею убить Дэсарандеса… Найдёт ли новый император смелость отказаться от постоянных завоеваний и сосредоточиться на внутренней политике? Сумеет ли справиться с кризисом, в который впадёт могучее государство?

В любом случае, для этих людей всё уже кончено — слишком поздно.

Завернув, я направился обратно к крепостной стене, заметив впереди ещё одну птицу. Ястреб. Похоже, Ирмис. Отлично, значит и они на месте.

Я заставил себя сосредоточиться на цели. В конце концов, это не первая ужасная картина, какую я видел. Бывало и хуже. Однако почему-то улица, заваленная мертвецами, трупный холм, который был организован возле нашего убежища, и даже полуобглоданное детское тело, с которого я сорвал окровавленную тунику, казались мне… иными. Не более или менее жестокими, а… словно бы иной гранью жестокости, окутавшей эту войну. Только что я увидел ещё один элемент, который ярко отпечатался в глубине моего разума.

Аха-ха-ха, не думаю, что смогу сохранить рассудок, если наступит мир!

Эта мысль отозвалась холодком, растеклась слабостью по рукам и ногам, но я уже добрался до стены, сменив форму на человеческую.

— Всё нормально, — хрипло произнёс я разведчикам. — Видел Ирмиса, а значит, у других тоже всё хорошо. Можно выступать.

Когда группа собралась в плотную кучку, я натянул маскирующий барьер. Не невидимость, но здорово размазывает изображение, словно смотришь через дешёвое мутное стекло. Если держаться в тени, то заметны были лишь едва уловимые силуэты.

Добравшись до имперцев, застали двух скучающих часовых и восьмерых бездельников, пятеро из которых играли в кости, а трое жрали, что-то тихонько обсуждая. На самом деле картина весьма… хотел бы сказать ожидаемая, но ведь нет! Фирнадан был отбит войсками Второй, а потому их отношение казалось мне странным. Слишком непосредственным и безмятежным.

Но подобное нам было на руку. Первую пару снял лично капитан и Ворсгол — суровый ветеран, чьё лицо постоянно удерживало гримасу лёгкого недовольства. Ещё одного — Мелкет, по прозвищу «Мелкий». Тут крылась не только схожесть звучания прозвища с именем, но и порция сарказма, ведь он являлся высоким мужчиной,