Небо в кармане 5 - Владимир Владиславович Малыгин

его высочество относился ко мне более чем лояльно и даже позволил перейти на около приятельские отношения? Хмыкнул при этой мысли — приятельские с великим князем! Скажи кому, не поверят. А показалось мне, что меня вот прямо сейчас самым наглым образом пытаются использовать. Да что там показалось, я в этом просто уверен. Во второй, между прочим, раз. Первый был, когда у меня всё как бы отобрали. Дождались результата и провели рейдерский захват. Сейчас — второй. Ставят явно невыполнимую задачу. Один вылет на бомбометание ещё куда ни шло, в нынешних условия запросто может прокатить. Но ещё один уже ставит под сомнение благополучное возвращение, а уж третий-то вообще ставит крест на мне. И кто бы на моём месте промолчал? Правильно, никто. Да, есть приказ и присяга, но есть и такое понятие, как здравый смысл. Переть с голой ж… С шашкой на танки можно только тогда, когда другого способа самоубиться нет. А мне не самоубиться нужно, мне бы задачу выполнить и назад вернуться. И желательно, живым, целым и здоровым. И для этого я всё сделаю и на всё пойду, даже на такое вот обострение.

— Хорошо, хорошо, — пошёл на попятную великий князь и принялся расстёгивать свою полевую сумку. Спохватился, ещё раз покосился на солдат, на замерших и буквально превратившихся в соляные столбы за моей спиной техников, осмотрелся и предложил. — Прошу вас проследовать за мной, Николай Дмитриевич. Вот туда, в сторонку…

* * *

Самолёт, загруженный по самое «немогу», долго и медленно разгонялся, кряхтел, набирая скорость, натужно ревел мотором на максимальных оборотах, рубил воздух винтом и словно бегемот переваливался с крыла на крыло. Пневматики и амортизаторы старались из всех своих механических сил погасить провалы и толчки на многочисленных ямках и кочках, но получалось у них это так себе. Тяжёлые удары передавалась через педали на ноги, позвоночник так и норовил просыпаться в штаны, а зубы приходилось держать крепко сжатыми, чтобы не прикусить себе язык. Всё это позволяло в полной мере оценить страдания перегруженной машины. Укатанный грузовиками участок взлётного поля уже давно закончился, под колёса стелились длинные пожухлые за зиму стебли сухой травы, сминались с хрустом, слегка притормаживали разбег, но и не давали пневматикам проваливаться в грунт.

Скорость медленно, но неуклонно нарастала, оставалось только запастись терпением и ждать. Дистанция пусть и увеличилась почти в два раза, но прибрежная полоска намеченной для разбега земли позволяла не нервничать и спокойно дожидаться отрыва. И слабый ветер с моря играл на руку, задувал прямо в лоб.

Секунд через двадцать раскачивание и противная выматывающая вибрация почти прекратилось, машина как бы «встала на крыло», перестала размахивать плоскостями, обрела опору. И набирать скорость принялась бодрее, потому что подъёмная сила появилась, стойки шасси немного разгрузились и сопротивление качению уменьшилось. А ещё через полминуты самолёт перестал легонько подпрыгивать на неровностях грунта, завис на секунду в воздухе, словно раздумывал — взлетать или ещё попрыгать? Вроде бы как и просел, сунулся к земле, но я чутко уловил этот момент и поддёрнул штурвал, удержал машину. И она решилась — с тяжёлым гудением мотора и дребезжанием всего того что только может звенеть и дребезжать оторвалась от земли и медленно-медленно начала набирать скорость.

В набор высоты не полез, сначала разогнаться нужно и прочувствовать поведение самолёта в воздухе — не сместился ли груз на взлёте? И не ошибся ли я с его размещением в грузовом отсеке? Передняя или задняя центровка при неграмотной загрузке многие беды принести может. И никаких рулей не хватит, чтобы критический момент от такой центровки убрать. Так и шёл секунд десять в полуметре над травой, выдерживая горизонт, прислушиваясь к поведению аппарата, с тревогой поглядывая карем глаза на приближающуюся кромку остатков леса.

Дребезжание постепенно сошло на нет, пневматики прекратили своё бешеное вращение и теперь лишь тихонечко прокручивались, скорость пусть медленно, но всё-таки неуклонно росла, машина вела себя нормально, привычно, и можно было, наконец-то, выдохнуть. Вот теперь точно взлетел!

И скорость подросла, пусть ненамного, всего лишь на комариный хобот, но уже можно легонечко поддёрнуть машину, потянуть её вверх и набрать безопасную высоту, чтобы не висела над душой неумолимо набегающая кромка леса. И дальше блинчиком, блинчиком плавно и осторожно начинать разворачиваться в сторону моря. А там всё время прямо и прямо, курсом на Фризские острова, мимо Копенгагена, обходя и оставляя далеко по левому борту вражеские корабли. Нужно сделать всё, чтобы меня не заметили. Поэтому и взлетаю в ранних сумерках, чтобы весь полёт прошёл ночью, и садиться буду ранним утром.

А там, на острове, нас уже должны ждать. Обещали расчистить площадку для приземления и обозначить её кострами. Правда, обещать не значит жениться, поэтому на первое я не особо рассчитываю, всё равно пройду над местом приземления и собственными глазами посмотрю, куда мне предлагают посадить самолёт.

Главное, чтобы с дозаправкой не обманули. Пусть и уверяет меня Александр Михайлович, что встречать нас будут какие-то дальние родственники её величества Марии Фёдоровны, но тогда почему какой-то остров, а не пригород самого Копенгагена? Раз уж королевская семья в деле? Сели бы рядом с каким-нибудь дворцом, там и возможностей было бы больше, и земля была бы ухоженней. Подстриженный и выровненный газон для приземления куда как лучше, чем дикое поле.

Но спрашивать об этом не стал, нет, значит нет. И, если начистоту, то не верится мне в благие побуждения этих самых родственников от слова «совсем». Наверняка ведь по своей извечной привычке какую-нибудь пакость под благовидным предлогом помощи задумали. Поэтому расслабляться не стал…

Высота пятнадцать метров, под крылом промелькнула грязно-серая полоска песка, такие же серые камыши и почти неотличимые по цвету от песка волны. Мель, прибой, вода с песком перемешалась. Зато дальше уже глубже и море приобрело свой законный болотный оттенок. Не синий, не зелёный, а именно что болотный. Мелко здесь всё-таки.

И до самого горизонта серые мутные волны. Бегут они навстречу, торопятся выплеснуть на берег всю накопленную ярость, тянутся к самолёту пенными гребнями, не дотягиваются и опадают бессильно, расплёскиваются, растекаются призрачной медузой по серому песку. Бр-р, под ложечкой возникло тянущее чувство, даже захотелось ноги поджать. Над морем ощущение высоты смазанное, кажется вот они волны, буквально дотянуться до них можно, потому и появляются подобные ощущения.

Полёт над морем, когда невозможно вести ориентировку по береговой черте материка или островов дело сложное вообще, а уж в это-то время… Из приборов магнитный компас, ветер определяем «на