Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов

Мы вышли к какой-то канаве, скованной льдом. Ветер с залива здесь гулял свободно, пробирая до костей даже через мой добротный кафтан. Впереди маячил покосившийся каменный забор, за которым угадывались очертания приземистого строения — то ли склада, то ли заброшенной мануфактуры.

— Не отставай, — буркнул Серый, не оборачиваясь. — Почти пришли.

Из темноты доносились звуки ночной жизни: пьяный ор, визг какой-то девки, хриплый лай бродячих псов, делящих помойку. Это был город, где жизнь стоила копейку, а за хороший кафтан могли перерезать горло и не поморщиться.

Глава 19

Мы пришли к трёхэтажному доходному дому на углу переулка, название которого я не успел прочитать — фонаря естественно небыло, и темнота проглотила буквы. Мой провожатый нырнул в подворотню, и начал спускаться по скользким каменным ступеням в полуподвал. Дверь была низкой, обитой войлоком для тепла и звукоизоляции, и открывалась наружу — чтобы нельзя было высадить с разбега. Продуманная деталь.

Внутри было тесно и сыро. Единственный источник света — огарок свечи, воткнутый в горлышко бутылки. Он бросал на стены рваные жёлтые пятна, превращая помещение в декорацию к спектаклю по Достоевскому, хотя Фёдор Михайлович ещё даже не родился.

Глаза человека напротив меня горели нездоровым блеском, который обычно бывает у людей, решивших спасти Родину методом её полного уничтожения. Я знал этот типаж. В двадцать первом веке такие сидят в комментариях и призывают сбросить ядерную бомбу на соседний подъезд, потому что там громко слушают музыку. В девятнадцатом — они собираются в сырых подвалах при свечах и чертят планы дворцовых переворотов.

— Ну? — поторопил он. — Я жду.

Его палец постукивал по грубой бумаге, прямо по тому месту, где на схеме угадывались личные покои Императора. Тук. Тук. Тук. Звук напоминал тиканье часового механизма бомбы, к которой я, кажется, привязан скотчем.

Я медленно подошёл к столу. Главное — не суетиться. Если я сейчас начну лебезить, он меня раскусит. Этот человек, судя по выправке, привык командовать полком, а не кружком кройки и шитья. Он волк, и с ним нужно вести себя как вожак другой стаи, случайно забредший на чужую территорию.

— Карта дрянь, — бросил я небрежно, даже не пытаясь скрыть презрения.

Офицер дёрнулся, словно от пощёчины. Его брови сошлись на переносице.

— Что?

— Я говорю, схема ваша — говно, ваше благородие, — я ткнул пальцем в бумагу, намеренно запачкав её сажей с рукава. — Кто это рисовал? Пьяный писарь по памяти? Здесь нет половины переходов. Вот тут, — я указал на северное крыло, — три месяца как перегородку поставили. А здесь, у эрмитажного перехода, караул удвоили ещё на прошлой неделе.

Это был риск, но риск просчитанный. Я бил его информацией. Детализацией. Тем, чего у них, сидящих в этом крысином подвале, не было и быть не могло. Я продавал ему свою осведомлённость по самому высокому тарифу.

Офицер замер. Он смотрел на карту, потом на меня. В его глазах недоверие боролось с жадностью. Ему нужны были эти данные. Жизненно нужны.

— Откуда знаешь про перегородку? — тихо спросил он.

— Я её сам обходил, когда дрова таскал, — соврал я, не моргнув глазом. — Я ж теперь не просто у двери стою. Я внутри системы. Я воздух там грею, понимаешь? А тепло нужно всем. И солдатам в караулке, и лакеям в буфетной, и самому…

Я многозначительно замолчал, давая ему додумать.

Он клюнул. Медленно, как щука на блесну, но клюнул. Напряжение в его плечах чуть спало. Он расслабился.

— Значит, удвоили караул… — задумчиво протянул он. — Это плохо. Это усложняет задачу. А смена когда?

— В четыре утра. Самое сонное время. Но там теперь не просто солдаты. Офицер дежурит. Причём не из тех, что в карты режутся, а из «аракчеевских». Лютые. Муха не пролетит.

Я нёс полную отсебятину, мешая правду с вымыслом в пропорции один к трём, как плохой бармен мешает коктейли. Мне нужно было запугать его сложностью задачи. Заставить сомневаться. Перенести сроки. Если они решат действовать сегодня или завтра — мне конец.

— А сам… Он? — Офицер подался вперёд, и пламя свечи отразилось в его зрачках двумя крохотными пожарами. — Где спит? В парадной или в малой опочивальне?

Вот он, главный вопрос. Координаты цели.

У меня пересохло в горле. Если я скажу правду, я стану соучастником цареубийства. Если совру и они проверят — меня найдут в Неве с камнем на шее.

Нужно было дать ответ, который устроит всех, но ни к чему не приведёт.

— По-разному, — уклончиво ответил я. — Он, знаешь ли, тоже не дурак. Чует неладное. Бывает, свет в кабинете горит до рассвета. А бывает — темно, тихо, вроде и нет никого, а на самом деле…

— Что «на самом деле»? — его голос стал требовательным.

— А на самом деле он у брата часто сидит. У Николая Павловича.

Я ввёл в уравнение новую переменную. Николая. Это был щит. Никто в здравом уме не полезет убивать Императора в покои наследника (ну, почти наследника), где полно охраны и совсем другая логистика.

Офицер поморщился.

— К щенку ходит… Это неудобно. Там вход отдельный, подходы просматриваются.

— Вот и я говорю, — подхватил я, развивая успех. — Лезть сейчас — самоубийство. Охрана на взводе. Ламздорф лютует, ищет крамолу под каждой кроватью. Если сунетесь на этой неделе — положат всех в коридоре, даже пискнуть не успеете.

— Ты нас трусости учить вздумал, холоп? — вдруг вызверился он, ударив ладонью по столу. Свеча подпрыгнула. — Мы не за свои шкуры трясёмся! Россия гибнет! Тиран продаёт нас французам! А ты мне про охрану поёшь?

Ага. Идейный. Самый опасный вид. Ему плевать на логику, ему нужна жертва.

— Не трусости, ваше благородие, — я сделал лицо кирпичом. — А тактике. Вы ж военный человек, должны понимать. Штурм без рекогносцировки — это мясорубка. Я вам, как своему, говорю — не время сейчас. Надо выждать. Пусть успокоятся. Пусть бдительность притупится.

Он смотрел на меня сверлящим взглядом, пытаясь найти подвох. Я стоял смирно, изображая преданного делу (и, видимо, деньгам) агента. В голове крутилась только одна мысль: «Верь мне, идиот. Верь мне и отложи свои кинжалы хотя бы на месяц. Дай мне время закончить штуцер. Дай мне время предупредить, но