Знахарь 3 - Павел Шимуро

Аскер слушал молча. Его лицо не менялось.

— Но.

— Но антикоагулянт кончается. У меня два флакона. Один пойдёт Сэйле сегодня. Второй лишь резерв. Пиявки, из которых я его делал, отдали всё. В банке осталось четыре особи, но им нужно время восстановиться — минимум три-четыре дня.

— А новых взять?

— Ручей, где я их ловил, пересох. Лозы-паразиты перекрыли подход. Тарек пробовал, не прошёл.

— Другие ручьи?

— Есть. — Я посмотрел ему в глаза. — Болотце за Сломанным ручьём, в часе ходьбы к юго-западу. Тарек знает место. Там, если заводи не пересохли, пиявки водятся, но то за периметром, в Зелёном Поясе.

Аскер понял сразу.

— Ты хочешь выйти за ворота.

— Мне нужно выйти за ворота. Без нового запаса гирудина каждый следующий больной, который придёт к нашей стене, будет смотреть на меня, а я буду смотреть на него и разводить руками.

— Послезавтра, — сказал Аскер. — Тарек с тобой. Дрен на вышке. Горт в лаборатории, следит за этим, — он кивнул на горшок. — Кирена с Рыжим на стене. Остальные в домах. Два часа за воротами, не больше. Если через два часа не вернёшься, ворота закрою и не открою. Ясно?

Я хотел сказать «завтра», потому что каждый день без запаса антикоагулянта был русской рулеткой, но посмотрел на Аскера и понял: он не торговался — он давал мне то, что мог, и ни Каплей больше. Послезавтра, потому что завтра Лайна хоронит отца, Тарек нужен для сопровождения, а людей на две задачи одновременно у старосты нет.

— Ясно, — сказал я.

Аскер кивнул. Развернулся к двери и остановился, не дойдя шага.

— Лекарь.

— Что?

— Тот, которого ты вылечил, мальчишка. Когда встанет на ноги, его отец… этот, Дагон, он тебе должен. — Аскер говорил ровно, без нажима, как человек, излагающий очевидные вещи. — Мужик крепкий, руки на месте. У нас двое караульных, а третьего нет. Подумай.

Он вышел, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась тихо, без стука.

Сидел за столом и думал о том, что Аскер видел дальше и быстрее, чем я. Пока я считал флаконы и часы до каскада, он считал людей. Дагон — здоровый мужчина, единственный из пришедших, кого Мор не тронул, это рабочие руки и пара глаз на периметре. Лайна — женщина, знающая лес, прошедшая три дня по Подлеску без поддержки, такие не ломаются и не сидят без дела. Даже Митт, когда встанет, это рот, который нужно кормить, но и руки, которые через месяц смогут держать мотыгу.

Аскер не спасал людей из милосердия. Он принимал их, потому что деревня теряла людей быстрее, чем получала, и каждая пара рук была ресурсом, без которого Пепельный Корень не переживёт зиму. Он думал не об отступлении, а о притоке. О том, что если Лекарь лечит, к ним пойдут. И каждый, кто придёт — это рот, который нужно кормить, но и руки, которые могут рубить, строить, носить воду.

А ещё он думал о том, что каждый, кто придёт, может принести Мор за стену. И тогда считать станет нечего.

— Горт! — крикнул я в дверь.

Мальчишка возник на пороге мгновенно, как будто стоял за стеной и ждал.

— Три вещи. Первая: наруби ивовой коры, сколько найдёшь, только бери с нижних веток, где кора толще. Вторая: отнеси Дагону за стену ведро кипячёной воды и миску каши, если Кирена даст. Третья: зайди к Варгану и узнай, как рана. Не трогай повязку, только спроси, есть ли жар и болит ли. Потом вернись и доложи.

— Сделаю! — Горт подхватил ведро и исчез. Его босые ноги простучали по крыльцу и стихли.

Я сел за стол и взял чистый черепок. На нём нужно записать протокол для Сэйлы: дозировки, последовательность, интервалы. Всё то, что держал в голове, но что должно лежать на глине, потому что голова может подвести, особенно после бессонной ночи.

Рука выводила символы, палочка царапала глину, и я думал о болотце за Сломанным ручьём, о тёмной, стоячей воде, в которой водились пиявки, о тропе через Зелёный Пояс, где шестилапые твари из Корневищ поднимались на поверхность, о двух часах, которые дал мне Аскер.

Два часа, чтобы дойти, набрать, вернуться. Час в одну сторону, час обратно, на месте минут десять, если знаешь, где искать. Плотно, но выполнимо, если ноги не подведут и если дорога чистая.

Если…

…

День прошёл в ритме маятника.

К полудню Лайна унесла Борна. Я смотрел с вышки, как она шла вдоль частокола, неся отца на самодельных носилках из двух жердей и шкуры, и рядом шагал Дрен, прихрамывая, а за ним Рыжий — паренёк, которого я вылечил от отравления углём, кажется, целую вечность назад. Лайна шла ровно, не сгибаясь под тяжестью, и её спина была прямой, как ствол молодой ели, и столь же несгибаемой.

Они вернулись через час. Лайна с землёй под ногтями и сухими глазами. Дрен молча указал ей место у навеса — она села, взяла фляжку с водой, отпила два глотка и принялась менять подстилку под Миттом.

К середине дня я проверил грибницу повторно. Периферия горшка зазеленела, и нити мицелия образовали плотную сеть, видимую невооружённым глазом. Капли ивового отвара ускорили рост ровно так, как рассчитывал, без побочного угнетения, без бурого налёта, без признаков токсического стресса. К вечеру колония будет готова.

Горт доложил: Варган в порядке — рана не воспалена, жара нет, но нога ноет при ходьбе, и Кирена не даёт ему вставать с лежанки, потому что «он дурак и угробит себя, ежели не привязать». Я мысленно поблагодарил Кирену за её врачебный такт и попросил Горта передать Варгану, чтобы лежал ещё три дня и не геройствовал.

К вечеру, когда солнце ушло за кроны и свет стал сизым, холодным, я собрал урожай.

Снял центральную и периферийную зоны мицелия деревянной лопаткой, перенёс в чашку с кипячёной водой, растёр, дал настояться двадцать минут, пропустил через угольную колонну дважды. На выходе получил тридцать пять миллилитров фильтрата цвета тёмного янтаря, с характерным кисловатым запахом и слабой горечью на кончике языка, которую я проверил, как проверял всё — микродозой.

Терапевтическая концентрация. Достаточная, чтобы подавить бактериальную инфекцию в крови Сэйлы, если совмещать с гирудином и серебряным экстрактом.

Я разлил фильтрат по двум склянкам, закупорил, и понёс к стене.

Протокол для Сэйлы занял полтора часа. Сначала гирудин через Дагона тем же способом, что и с Миттом: палец, губы, пять-шесть раз, пауза в сто