Знахарь 3 - Павел Шимуро

Дагон кивнул. Он уже тянулся к фляге, которая стояла рядом с лежанкой, заткнутая тряпкой.

— И ещё. — Я протянул через щель маленькую склянку с серебряным экстрактом, завёрнутую в кусок кожи. — Через час после воды, не раньше. Три капли на язык. Если проглотит сам — очень хорошо. Если нет, то растворить в ложке воды и влить.

— Час, — повторил Дагон. — Три капли. Понял.

Его руки не дрожали, когда он принимал склянку. Трое суток назад они дрожали, когда он в первый раз обмакивал палец в гирудин, считая до ста между дозами и боясь, что каждая следующая секунда может стать последней для ребёнка, которого он нёс три дня через лес. Сейчас руки были ровными, движения точными, взгляд сосредоточенным, и я подумал, что Аскер видел дальше, чем я полагал, когда говорил о «третьем караульном»: Дагон был не просто парой рук, он был полевым фельдшером, которого выточила из сырого материала не медицинская школа, а необходимость.

— Дагон.

— Тут.

— Ты хорошо справляешься. Без тебя мальчик бы не выжил.

Он посмотрел на меня через щель, и на его лице не появилось ни гордости, ни смущения, только короткое сжатие скул, которое у людей его склада заменяло благодарность.

— Сэйла, — сказал я. — Подведи.

Выражение его лица изменилось.

— Ночью кашляла, — сказал он, прежде чем я успел спросить. — Дважды. Первый раз сильно, до рвоты. Мокрота бурая, с тёмными прожилками, густая. Собрал на тряпку, — он кивнул в сторону свёрнутого лоскута у стены навеса. — Второй раз под утро, слабее. Не стал тебя звать — решил, что утром скажу.

— Правильно решил.

Он повернулся к навесу. Сэйла лежала на боку, свернувшись, и я увидел, что её рука лежала на Митте, пальцы обхватывали его предплечье так, как обхватывают вещь, которую боятся потерять во сне. Она не была его матерью — она просто подобрала, взвалила на спину и понесла, потому что не смогла пройти мимо, и этот выбор стоил ей двух лишних дней пути и, вероятно, лишних литров заражённой воды, которые она выпила, пока несла чужого ребёнка через лес.

Дагон тронул её за плечо. Сэйла открыла глаза и попыталась сесть. Получилось со второй попытки, и я заметил, как она опёрлась на левую руку, а правую прижала к груди, потому что правая болела. Кашель согнул её пополам — сухой, лающий, без мокроты, и это хуже, чем бурая мокрота ночью, потому что сухой кашель означал, что бронхи спазмировались и лёгкие не очищаются.

Она добрела до стены и вытянула руки к щели. Я посмотрел.

Сосудистый рисунок на предплечьях стал отчётливее, чем вчера вечером. Синеватые линии поднялись от запястий к локтям, а на тыльной стороне ладоней проступила паутина мелких капилляров, багровых на фоне бледной кожи. Ногти на мизинце и безымянном пальце левой руки потемнели на полтона.

Я опустил ладонь на землю у подножия стены. Контур замкнулся на втором вдохе, и витальное зрение вспыхнуло знакомой вибрацией. Три секунды, ведь больше не нужно, потому что картина была ясной и безжалостной.

Разомкнул контакт.

Вчерашние полтора дня до острой фазы превратились в сутки. Может, двадцать часов. Может, меньше, если учесть обезвоживание и кашель, который сам по себе нагружал малый круг кровообращения, повышая давление в лёгочных сосудах.

— Сэйла. Как дышится?

— Тяжело. — Она улыбнулась той кривой улыбкой, которая бывает у людей, привыкших извиняться за собственную болезнь. — Грудь давит вот тут, — она показала на правую сторону, под ключицу. — И ноги отекли. Обмотки не влезают.

Отёк нижних конечностей — признак правожелудочковой недостаточности или системного воспаления, или того и другого вместе. Сэйле оставалось меньше суток, и каждый час без антикоагулянта сужал коридор, по которому она ещё могла пройти.

— Дагон, — позвал я.

Он подошёл. Стоял и ждал, потому что научился читать по моему голосу, когда новости плохие.

— Сейчас я передам лекарство — светлое, в маленьком флаконе. Последний флакон, Дагон — другого нет. Способ тот же, что с Миттом — палец на губы, пять-шесть раз, пауза в сто секунд, потом горький отвар. Потом уложить и не давать вставать вообще, даже до нужника. Если надо, то подставляй горшок. Каждое усилие разгоняет кровь и ускоряет тромбообразование.

— Понял.

Я достал из-за пояса последний флакон гирудина. Тёплый от моего тела, он лежал в ладони невесомый, около двадцати миллилитров жидкости, которые для Сэйлы означали ещё один день, а для Ива и Галена означало, что их дни стали короче, потому что запас кончился, а время нет.

Протянул через щель. Дагон принял аккуратно, обеими руками, как принимают хрупкое.

— Дагон.

— Что?

— Сэйла сегодня будет чувствовать себя лучше. Это не значит, что ей лучше — это значит, что лекарство работает, но болезнь не остановилась. Не давай ей вставать, даже если попросит, даже если будет ругаться.

— Не встанет, — пообещал он, и в его голосе прозвучало что-то такое, от чего Сэйла, если бы услышала, вряд ли стала бы спорить.

Я отошёл от щели на шаг, и мой взгляд зацепился за движение у дальнего столба навеса. Лайна стояла на коленях перед расстеленной шкурой, на которой горкой лежали тряпки для компрессов, и методично полоскала их в ведре с горячей водой. Движения ровные, экономные: окунуть, отжать, расправить, положить сушиться на жердь. Её лицо было сухим и спокойным, как бывает у людей, которые выплакали всё вчера, похоронив отца, и сегодня проснулись с пустотой, которую можно заполнить только работой.

Она подняла глаза и встретила мой взгляд через щель. Не отвела, не кивнула, просто посмотрела, как смотрят на человека, которого запомнили и от которого ждут указаний.

Рядом с ней, на краю лежанки, сидел Ив — подросток из Корневого Излома, худой, острижённый, с лихорадочным блеском в глазах. Лайна повернулась к нему, не вставая с колен, и я увидел, как она коротким привычным жестом приложила два пальца к его шее, под челюсть, и замерла на три секунды, считая пульс. Тот самый жест, которому я учил Горта неделю назад и который Лайна подсмотрела, запомнила и теперь применяла так, будто делала это всю жизнь.

— Лайна, — позвал я.

Она поднялась и подошла к стене.

— Как он?

— Горячий с ночи. Пульс быстрый, но ровный. Пьёт то, что даёте. Не жалуется.

Голос ровный, без надрыва, без лишних слов. Доклад, а не жалоба.

— Хорошо. Продолжай давать ему горький отвар каждые четыре часа. И если заметишь, что пальцы на руках или ногах изменили цвет, сразу зови Дагона, а