Знахарь 3 - Павел Шимуро

Рядом с ней мужчина лет тридцати пяти, худой, жилистый, с ввалившимися щеками и запавшими глазами. Он сидел, обнимая девочку, которая лежала у него на коленях с закрытыми глазами: бледная, лет восьми, с русыми волосами, слипшимися от пота. Дыхание девочки едва угадывалось по еле заметному подъёму грудной клетки.

Мальчик лет девяти стоял чуть в стороне, прижимая к груди тряпичную куклу. Его ногти на обеих руках отдавали синевой, заметной даже на расстоянии.

Ещё двое — подросток и старик, сидели у дальнего столба навеса. Обессиленные, грязные, но с нормальным цветом кожи и без видимых симптомов.

Дагон уже раздавал воду. Маленькая Тара, дочь Галена, носила миски с кашей от щели в стене к лежащим, Кирена передавала еду не выходя, молча, через знакомый проём в частоколе.

Я подошёл к щели. Замкнул контур через корешок под фундаментом и включил витальное зрение на четыре секунды.

Женщина на терминальной стадии. Тромбы в обоих лёгких, геморрагические очаги в печени. Как Борн. Я мог дать ей ивовую кору, чтобы она прожила ещё два-три дня, но вылечить её нечем. Даже полный протокол, начатый на этой стадии, имел бы шансы ниже десяти процентов.

Девочка находится на средней фазе. Тромбы в стопах и кистях, микроэмболы в предплечьях, но лёгкие чистые. Окно для лечения открыто, и если я дам ей гирудин завтра утром, после акклиматизации пиявок, у неё есть шанс.

Мальчик пока на ранней инкубации. Бурые нити в периферических венах кистей, мелкие, рыхлые, как у Ива. Три-четыре дня до каскада.

Подросток и старик чисты.

Я разомкнул контакт и привалился к стене. Глаза слезились, в правом виске пульсировала знакомая боль — цена за каждый сеанс витального зрения.

— Дагон! — позвал я через щель.

Он подошёл мгновенно.

— Женщина серолицая. Откуда?

— Каменная Лощина, — ответил за него мужчина с девочкой на руках. Голос тусклый, севший. — Все оттуда. Я — Ормен. Моя дочь Нэлла. Мальчик — Кеттиль, сосед. Деда зовут Хальв. Парнишка — Иг, из наших, пастушонок.

— Женщина?

— Хельга. — Он помолчал. — Кашляла уже, когда вышли. Три дня назад ещё ходила, вчера перестала. Мы её вели.

— Каменная Лощина. Это на северо-востоке?

— Три дня пути. Было три дня, когда дороги были. Теперь лозы всё заплели, шли четыре.

— Сколько вас вышло?

Ормен не ответил сразу. Его руки, обнимавшие дочь, сжались чуть крепче, и девочка шевельнулась во сне, но не проснулась.

— Двенадцать, — сказал он. — Дошли шестеро. Четверых потеряли на тропе: двое упали и не встали, один отстал ночью — может, заблудился, может… не знаю. И ещё один мальчишка, Иддов сын, упал в лозы, запутался. Мы не смогли вытащить. Лозы… они крепкие, Лекарь. Как верёвка.

Он сказал «Лекарь» так же, как говорил Дагон, как говорила Тара, как говорили все, кто приходил к этой стене, не зная моего имени, но зная, что за стеной есть кто-то, кто может помочь.

— Слух дошёл до Каменной Лощины? — спросил я, хотя знал ответ.

— Ещё до того, как вода испортилась. Кто-то из торговцев рассказал, может, из Руфинова каравана. Сказали: «В Пепельном Корне лекарь есть. Лечит от Мора. Мальчишку с того света вытащил». — Ормен посмотрел на меня через щель, и в его взгляде стояла та же усталость, которая была в глазах маленькой Тары, когда она впервые подошла к стене. — Мы пошли, потому что идти больше некуда.

Я молчал. Слух разнёсся. Спасение Митта, которое для меня было медицинской процедурой, для них стало чудом. И чудо расползлось по лесу, по торговым тропам, от деревни к деревне, и привело сюда шестерых, из которых четверо больны.

— Ормен. Сейчас Дагон покажет, как устроен лагерь. Правила простые: не подходить к стене ближе четырёх шагов, пить только кипячёную воду, лекарства принимать так, как скажу я. Хельге дам кору — это не лечение, это облегчение. Нэлле помогу, но не сегодня, а завтра, когда лекарство будет готово. Кеттилю тоже.

— Хельга умрёт? — Он спросил это ровным голосом, без дрожи, как спрашивают люди, которые уже видели достаточно смертей, чтобы не бояться слова.

— Хельга очень тяжёлая. Я сделаю, что смогу, чтобы ей не было больно.

Ормен кивнул. Встал, осторожно прижимая дочь к груди, и пошёл к навесу, где Дагон уже расстилал новые лежанки.

Я передал через щель пучок ивовой коры и глиняную чашку с грибным бульоном — вчерашний остаток, хранившийся в прохладе. Дагон принял, выслушал инструкции: кору заварить и дать Хельге (паллиатив), бульон разделить на две порции для Нэллы и Кеттиля (профилактика).

Потом я отошёл от стены, сел на землю по другую сторону частокола, прислонившись спиной к брёвнам, и закрыл глаза.

Ресурсы: двадцать шесть пиявок, готовых к доению через шесть часов. Грибница, которая дозреет к завтрашнему утру. Шесть стеблей серебристой травы для экстракции. Ивовой коры на четыре-пять отваров.

Арифметика сходилась впритык, с зазором в один-два дня, если не придёт никто ещё. Но люди придут, потому что слух уже разлетелся, и остановить его невозможно, как невозможно остановить воду, нашедшую трещину в плотине.

…

К вечеру я сидел за столом в доме Наро, и передо мной лежал черепок с обновлённым списком. Палочка выводила символы ровно, без дрожи, хотя руки устали, а глаза слипались. Справа от черепка стоял горшок с пиявками, накрытый кожей. Слева шесть стеблей серебристой травы, развёрнутые на тряпке — влажные, пахнущие мятой и горячим железом. В нише за полкой горшок с грибницей, зеленеющий по краям.

Горт сидел на полу у входа и смотрел на меня с тем выражением, которое я научился узнавать: он ждал задания, и ожидание было для него почти физической потребностью, как голод или жажда.

— Горт.

— Тут.

— Завтра утром ты будешь доить пиявок.

Мальчишка побледнел. Его веснушки проступили на скулах отчётливее, как проступают пятна на ткани, когда она мокнет. Он открыл рот, закрыл, сглотнул.

— Я… — Он выпрямил спину, и я увидел, как его лопатки сошлись, натянув рубаху.

— Покажу сейчас. Потренируешься на пустой мембране, чтобы руки запомнили. Утром уже по-настоящему.

— А ежели я их раздавлю? Они ж скользкие.

— Не раздавишь. Пиявка прочнее, чем кажется, тело у неё мускулистое, выдержит нажим. Главное не сжимать головной конец — это где рот.

Я достал из ниши кусок шкуры, растянул его на горшке, закрепив жилой по краю. Это мембрана, барьер, через который пиявка чувствовала тепло и кровь, но не могла укусить. На Земле