Дисгардиум 13. Последняя битва-2 - Данияр Саматович Сугралинов

Это будет избирательное возмездие.

Сначала я ринулся на Молоха, который посмел поднять оружие в присутствии моей сестры.

Он попытался блокировать удар, но что могло устоять против меня, разъяренного полубога? Косы Жнеца легко прошли сквозь его защиту, разрубая доспех и плоть под ним.

Его глаза неверяще распахнулись, и я отшвырнул его умирающее массивное тело. Сам сдохнет, нет чести предателю!

— Да! — закричала Лекса, хлопая в ладоши. — Защищай меня, братик! Убей их всех!

Именно это я и собирался сделать!

Защитить сестру, спасти свою семью. Отомстить всем, кто против нас. Убить их всех.

При этом краем сознания я смотрел на происходящее со стороны и не узнавал сам себя. Но остановиться уже не мог. Агварес попытался отступить, но лезвие Косы уже летело к его шее — и сняло голову одним чистым ударом.

Каким-то чудом в моем мозгу сохранился крошечный островок здравого смысла, который твердил, что что-то не так. Но эта мысль тонула в радостных криках и счастливом визге Лексы.

— Скиф, остановись! — закричал Деспот, прорываясь ко мне, но его удерживали Тарзак и Сильва. — Это не твоя сестра!

Ояма и Аваддон синхронно атаковали, пытаясь вырубить меня, но не убить. Глупцы. При моем нынешнем состоянии это было все равно что пытаться остановить лавину детскими ладошками. Первым я убил Аваддона — просто вырвал каждую его конечность, а потом оторвал оба рога. К нему я почему-то испытывал особенную ненависть.

— Опомнись, ученик… — обреченно проговорил Ояма. Он плакал, глядя мне в лицо, но не пытался атаковать. Его тело вдруг задрожало, уходя в Кристальную ясность, но он не сдвинулся с места, хотя мог бы попробовать сбежать или защититься.

Ускорившись, я очутился за его спиной и нанес удар. Коса рассекла ему позвоночник, но он выжил. Добивать старика я не стал, пожалел.

— Остановись, Алекс! — закричала Ирита, пытаясь пробиться ко мне. — Пожалуйста! Это она влияет на тебя! Любимый!

Вокруг меня образовалась пустота: никто не решался подходить ближе, видя, как я расправился с генералами демонов.

— Ты молодец, братик. — Лекса подошла ко мне, ее ручки были перепачканы чем-то темным, будто она зачерпнула жидкое хао. — Теперь нас никто не разлучит… наверное. — Она похлопала невинными глазками, показала пальцем на Краулера, Гироса и Бомбовоза. — А они? Они тоже плохие! И она! — Сестренка указала на Ириту и следом на Тиссу. — И она!

Я остановил взгляд на гноме, усмехнулся, когда тот начал кастовать заклинание, замахнулся…

И в этот момент Деспот вырвался и кинулся ко мне, пытаясь перехватить руку.

— Грог-х-р! Очнись, соратник! Пробуди душу! Это не ты! Посмотри на себя! Хочешь убить любимую? Друзей?

Ощутив, как демон лезет мне в голову, касается мысленно сердца и теребит душу, я отбросил его ударом такой силы, что он пролетел несколько десятков метров и рухнул на землю не двигаясь.

Бам! На долю секунды перехватило дыхание, я сконцентрировал взгляд — и что-то сломалось внутри при виде распростертого тела друга.

В этот момент крошечная искра сознания пробилась сквозь красную пелену ярости.

И эта искорка заставила меня сделать то, что я должен был сделать сразу, как только увидел Лексу, — активировать Око изначальных. Причем обратив взгляд не наружу, а внутрь себя…

И тогда я увидел чуждое присутствие в своем разуме. Нематериальное, незримое, но очень похожее на то, что я уже когда-то встречал.

Это была миниатюрная радужная змейка.

Она переливалась извращенными цветами, свернувшись в моем мозгу, пульсируя в такт сердцебиению.

Змейка… такая же, как та, что внедрил мне в голову Дестур. Или… та же самая? Но как?

Воспоминание вспыхнуло с ослепительной яркостью: время, застывшее в петле, боль, пронзившая глаз, когда радужная змейка проникла внутрь.

Уже зная, что со мной не так, я поднял голову и открыл глаза. Взгляд Ока Изначальных скользнул к Лексе — и на миг я увидел ее по-настоящему. Увидел то, что скрыто от глаз, от разума… от мира.

Внутри ее маленького хрупкого тела извивалось нечто. Оно не имело формы, не имело цвета, материи, даже границ. Оно не было здесь — и все же присутствовало повсюду, пронзающее пространство. Его контуры изгибались в невозможных направлениях. От одного взгляда мой разум содрогнулся, сжался в точку, пытаясь отвернуться… Но было уже поздно.

Это было оно.

Последнее, подлинное воплощение Сатаны.

Из вселенского инфополя импульсом пришло осознание: все устоявшиеся образы — рогатые чудовища, падшие ангелы, демоны — были лишь удобными масками для человеческого восприятия. Напугать, ошеломить, привести в ужас.

Настоящая суть требовала понимания, чтобы ужаснуться. Не дух, не бог, не тварь — многомерное существо, чью истинную форму никогда не понять нам, людям. Существуя вне материального мира, Он-Изначальный проник в Дисгардиум, в Чистилище, а там поселился в Лексе, свернувшись клубком, как зверь в логове. Но это был не зверь. Это было нечто, что не должно существовать.

— Скиф? — Голос Лексы дрожал. — Что ты делаешь? Ты обещал защищать меня!

Но я уже не слушал. Сконцентрировавшись на змейке в своем мозгу, я направил на нее всю мощь Ока изначальных. Она почувствовала мое внимание и заметалась, пытаясь ускользнуть глубже, спрятаться среди извилин.

— Нет! — Визг Лексы перешел в нечеловеческий вой. — Не трогай ее!

Змейка извивалась, уворачивалась от моего внутреннего взора, но я был быстрее. Сжав ментальной хваткой, я поймал ее — и ощутил прикосновение Сатаны, еще одну его частицу, предусмотрительно заложенную в мой мозг и затаившуюся, не как что-то осязаемое богами или считываемое, как метка Фортуны или Хаоса, а как нечто совершенно иной природы. Будто слабая мысль, спрятавшаяся глубоко в подсознании.

Схватив радужную змейку — часть Его, — я не дал ей ни шанса сбежать, вернувшись к Нему, или выжить. Испепелил чистой энергией Хаоса и жгучим Возмездием Спящих, выжигая из себя.

Лекса издала яростный вопль, но его заглушил мой собственный крик. Боль моя была невыносимой, сравнимой с тем, что я испытал в пыточной Баала. Но теперь я хотя бы мог кричать — и кричал, пока легкие не опустели.

Когда боль утихла, а сознание прояснилось, я огляделся с ужасом и недоверием.

Молох. Аваддон. Агварес. Деспот. Ояма, который выжил, но раны его были слишком серьезны…

Что я наделал?

Лекса отступила, ее лицо исказилось гримасой ненависти. Это уже не было лицом ребенка — сквозь детские черты проступало нечто древнее и злобное.

— Ты все усложняешь… — прошипела она голосом, в котором смешались детские и взрослые, утробные интонации. — Но уже поздно…

Воспользовавшись моим потрясением, она метнулась к последним остаткам искаженного хао, которое все еще клубилось