Вожатый из 90-х - Валерий Александрович Гуров

— Вообще не вопрос, — как под копирку и практически синхронно выпалили Глеб и Леон.

— Ну а раз у матросов нет вопросов, сейчас начнём, — вздохнул я.

Я глянул на дальнюю койку, где сидел Даня — мой партизан. Он моргал, смотрел на меня и, кажется, всё ещё не до конца понимал, что происходит.

Я подошёл к нему и отвесил лёгкий подзатыльник — ровно такой, чтобы мозг включился побыстрее.

— А ну-ка включи мне камеру на своём мобильнике, — сказал я.

Он хлопнул глазами.

— Нахрена?

— Затем, — сказал я. — Будешь у нас режиссёром. Не тупи.

— Я спал вообще-то…

Он на ощупь полез за телефоном, всё ещё сонный. Я дождался, пока он ткнёт в экран и поднимет камеру, потом вытащил из кармана коробок спичек.

— Так, внимание!

Красные уставились на меня уже с интересом. Я чиркнул спичкой. Огонёк вспыхнул ровно, начав жрать дерево.

— Пока горит — все оделись! — рявкнул я.

— Охренеть, — сказал Глеб и первым бросился к своим шмоткам.

— И не встать, — вставил Леон, делая то же самое.

Остальные пацаны тоже засуетились. Глеб одевался зло и резко, рывками натягивал на себя штаны и футболку. Леон тоже быстро включился и начал шуршать одеждой с такой скоростью, явно желая выиграть у Глеба принципиально. Пацаны ворчали сквозь зубы, путались в рукавах, бубнили проклятия в мой адрес, но одевались.

Когда спичка сгорела наполовину, пацанам удалось натянуть штаны и носки. А когда она догорела почти до пальцев, все уже были одеты. Пусть кое-как, но одеты.

Я встряхнул спичкой, туша огонь, и обвёл красных взглядом. Пацаны проснулись вместе, взбесились вместе и вписались в этот спор тоже вместе.

— Так, молодёжь, — теперь дружно заправляем постели. Жду вас в коридоре через пару минут, — обозначил я.

Я достал телефон, поманил к себе Елисея пальцем. Тот подошёл, глянул вопросительно и чуть задрал подбородок, будто уже заранее был готов к чему-то интересному.

— Чё?

— Будешь сегодня диск-жокеем. Ну и ведущим по мелочи.

Он моргнул, потом сразу оживился:

— А чё делать надо?

— Слушай сюда.

Я быстро, по делу объяснил ему задачу, после чего вручил кастрюлю и ложку как главный инструмент того, что задумал.

— Понял?

Елисей перехватил кастрюлю уже с таким видом, будто ему вручили не кухонную утварь, а символ власти.

— Сделаю, Роман Михалыч. Вообще не вопрос.

— Далеко пойдёшь, — сказал я, хлопнул его по плечу.

Перевёл взгляд на остальных красных, которые ещё заправляли постели.

— Выход ровно через две минуты. Всем слушать, что говорит Елисей.

Елисей сразу подобрался, расправил плечи и встал важно, впервые в жизни получив настоящую, понятную и очень приятную ответственность. Полезно. Таким вещам жизнь учит редко, а зря.

— Даня, за мной, — кивнул я и вышел в коридор.

Я открыл дверь, пропуская Даню вперёд с телефоном, и, выйдя следом, вскинул бровь. Чуть дальше, возле двери комнаты синих, уже стоял их куратор Федя. Похоже, тоже явился на подъём, который формально как раз начинался в шесть утра. Только у нас с ним подходы к этому утреннему празднику жизни различались радикально.

Федя пришёл поднимать своих орлов с помощью заботы, внутреннего света и правильной интонации. Волосы уложены, лицо подтянутое, спортивный костюм сидит слишком правильно, а голос уже настроен на ту частоту, где всё обволакивающе, ласково и так идеально, что хочется немедленно закрыть дверь с той стороны.

Федя стоял у открытой двери комнаты синих и лил в проход своим фирменным психологическим киселём:

— Ребята, давайте встанем. Утро — это очень важная часть режима. Это ответственность перед собой. Это настрой на день. Давайте соберёмся и покажем, что мы умеем держать слово прежде всего самим себе…

Из комнаты ему тут же ответили с той искренностью, которую подростки обычно берегут для любимых педагогов.

— Иди отсюда.

— Сам вставай!

Федя на секунду замолчал, словно решил, что просто неудачно подобрал формулировку и сейчас-то уж точно найдёт ту самую волшебную, после которой все вскочат.

Он заговорил снова, ещё мягче и тягучее:

— Я понимаю, что вам тяжело. Именно в такие моменты и формируется характер…

На этом месте он увидел меня. Сразу сделал вид, что у него всё под контролем, а в глазах мелькнула короткая радость человека, которому показалось, что соседний пожар тоже пошёл как надо. Он криво усмехнулся, чуть наклонил голову и сказал:

— Ну что, Роман Михайлович, как я вижу, не все ваши педагогические прорывы одинаково полезны? Молодёжь вставать не хочет, и вы, я так понимаю, как обычно дадите им ещё поспать часок-другой?

Я остановился и невозмутимо посмотрел на него.

— Фёдор Константинович, вы бы со своими сначала вопрос решили. А то у вас там пока один коллективный храп и три посыла.

В этот момент из комнаты синих рявкнули ещё раз:

— Закрой дверь, а!

Я чуть улыбнулся и кивнул:

— Простите. Четыре.

Федя развёл руками с нарочитой снисходительностью и уже открыл рот для очередного захода про осознанность, только договорить не успел. Вышло то самое время, которое я отвёл красным на сборы.

Дверь берлоги моих пацанов распахнулась.

Даня тотчас вскинул камеру, и из открытого проёма рвануло:

— Кто шагает дружно в ряд? Пионерский наш отряд…

Красные выходили кучно, даже с азартом, уже поймав общий ритм. Елисей шёл первым, держал кастрюлю и лупил по ней ложкой в такт мелодии с таким видом, будто родился для этой ответственной должности. За ним двигались остальные — да, не радостные и не особо счастливые, только уже включённые, собранные и внутренне заряженные на упрямство.

Они вышли в коридор строем.

И вот тут надо было видеть лицо Феди. У него челюсть буквально упала на грудь, а глаза полезли на лоб. Для его картины мира эти мажоры существовали в нескольких удобных режимах: капризно саботируют, язвят, истерят или торгуются за комфорт. Картина, в которой эти же пацаны с утра пораньше вдруг выходят организованной колонной под советский пионерский марш, в его утверждённую методичку явно не входила.

Федя открыл рот, потом закрыл. Всё ещё не находил, что сказать. Лицо застыло в каком-то промежуточном положении: прежняя усмешка уже умерла, а новая реакция ещё не родилась. Из комнаты синих начали высовываться пацаны, которые, разумеется,