Стажер Ли Су Джин 3 - Роман Таймири

Над дорожками летал пух, а лепестки опавшей вишни розовой россыпью лежали в углублении древних плит.

— Нужно было фотоаппарат взять, — заворожённо произнесла Джан Ди.

— На телефон сфоткай, — по привычке ответил я, но девушка на это только скривилась.

Ну да, фотографии современных телефонов качеством не особо отличались.

— Лучше в следующий раз приду с нормальным фотоаппаратом, — отмахнулась она. — Сегодня давай просто тут погуляем.

В саде мы провели почти час, слушая истории монаха и просто гуляя. Даже застали какую-то процессию. Из женщин в красных халатах, которые что-то тащили.

Что это было — неизвестность. Монаха в какой-то момент мы оставили в беседке и пошли к пруду, где Джан Ди пробовала подружиться с особенно ленивым карпом, что не боялся людей и позволял себя ей потрогать.

Из сада она выходила довольной.

— Это наш седьмой и самый древний павильон…

Экскурсия подходила к концу, и завершалась она… Это не было здание в привычном смысле слова, а скорее глубокая ниша в скале, дополненная искусно пристроенным деревянным фасадом, который от времени потемнел и стал почти чёрным.

Как только мы зашли внутрь, нас обдало холодом от каменных стен и густым, тяжёлым запахом старой древесины. Здесь почти не было ярких красок, только голый камень и тусклое золото.

Но исключением была статуя. Точно такая же, как и в главном храме. Она была изображена в камне, свернувшись в кольцо, словно в вечном сне.

Её мощное тело, покрытое потускневшим от времени сусальным золотом, казалось живым в дрожащем свете масляных ламп. Мягкие изгибы спины, прижатые к груди лапы. В этой позе чувствовалось одновременно и сокрушительная сила и… Какая-то нежность?

Мне это даже для себя было описать сложно.

Рисунки также были от самого пола и до потолка. На мой быстрый взгляд они показались мне какими-то другими.

Те же лица, драконы и люди. Но здесь как будто всё было посвящено какой-то одной истории.

Драконы, какие-то существа с чешуёй, смертные и боги, парящие на облаках. Но словно это всё было только экспозицией для двух основных изображений — двух новорождённых по бокам.

— Вы уже её видели, это — Золотая Медведица Ду, — произнёс монах, слегка склонив голову. — Древний верховный дух, чьё дыхание сплетает нити жизни и обрывает их. Она та, кто стоит на пороге между смертью и рождением, охраняя равновесие, и помогает сохранить баланс.

— А разве, основной храм не её? — спросил я. — Там же точно такая же статуя.

— Она верховный дух из семи звёзд, и первый павильон был построен позже. А вот это — самый первый и древний храм комплекса, — объяснил мне мужчина.

— А что означают эти картинки на скалах? — с интересом спросила Джан Ди.

— До нас дошли лишь обрывки этих историй, написанных как здесь, так и в древних летописях, которые мы можем только свести по обрывкам, — отвечал он, а взгляд его стал туманным.

«Нет, ну он реально хорош в нагнетании антуража», — снова признавал я, мысленно покивав.

Ещё и в пещере, где открытый огонь постоянно играл с танцующими тенями. Мы словно в древнюю сказку попали.

— С того, что мы собрали, предание на этих стенах рассказывает нам, что когда-то было ещё более древнее и великое божество, чьё имя стёрло время. И у него родилось два сына-близнеца.

Монах резко обернулся к нам, а Джан Ди застыла, затаив дыхание.

«Нет, ну реально хорош!»

— Первый сын был наделён невероятным талантом, — мужчина, не глядя на барельеф, указал на одного из детей. — Он был высокомерен и горд. Жил поэзией и искусством, видя в них высшую форму существования. Но вместе с этим, он презирал людей и всех других существ, кто был ниже. Считал, что смертные и малые духи слишком грубы и ничтожны, чтобы владеть красотой. Он хотел забрать искусство у мира и оставить его лишь богам.

Монах перевёл руку на другую часть стены, где изображение показывало второго младенца.

— Второй сын не смыслил в искусстве ничего и от этого расстраивал высшего бога. К тому же он был бездарен почти во всём. Плохо выражал свои мысли и был груб. Но талант его проявился в войне и разрушении. Для него люди были не более чем игрушками — забавными существами, созданными для потехи. А духи существовали только как враги и смазка для его меча. На всех, кто был ниже его, он смотрел с пренебрежением.

Монах замолчал на мгновение, и в пещере воцарилась тишина.

— Но их отец, — ещё тише и заунывней продолжал он. — Любил людей не меньше, чем собственных сыновей, как одно из своих творений. Он видел в их хрупкости то, чего не замечали его дети. И когда его терпение исчерпалось, когда он понял, какую тьму его сыновья могут принести в мир, он вынес им приговор. Каждому из них была назначена кара: пройти через тысячу перерождений в облике тех, кого они так презирали. Смерть за смертью, жизнь за жизнью, пока они не познают цену человеческого сердца.

Нас снова окутала тишина. Джан Ди заворожённо смотрела на рисунки. А монах поднял высоко вверх подбородок и застыл.

Нет, ну…

— Ладно, а медведь то здесь при чём? — спросил я, разрушив эту атмосферу.

И даже моя начальница отмерла и проморгалась, избавившись от наваждения.

— Кхм… — немного неловко прокашлял мужчина. — Дело в том, что это предание наш храм составлял по обрывкам сохранившемся письмён и этих рисунков. Письмена были написаны, словно от лица самой медведицы До. То есть история не то чтобы о верховном боге, а скорее критика его решений… — мужчина замялся, словно эту часть рассказа всё ещё плохо отрепетировал. — Форма истории, на самом деле, говорит об ошибке в том, что сделал верховный бог, и о том, как она это исправляет.

— И в чём ошибка? — заинтересовался я.

— Из того, что мы поняли. В письменах говорится о том, что оба брата-близнеца перерождаются не в своих телах. И от этого: первый — тот, кто любит искусство, вскоре умирал, рождаясь со слабым телом; а тот, кто хочет войны, медленно сходит с ума. Их судьбы спутаны, а баланс, который оберегает медведица, нарушен, — продолжил он. — Верховный дух До не могла молча смотреть за их страданиями, и поэтому в каждом цикле перерождения старается