Последний Хранитель Империи 3 - Сергей Леонидович Орлов

Я бродил по улицам. Смотрел.

Трупы. Везде трупы. Лежали у стен, валялись посреди дороги, свисали из окон, торчали из-под обломков рухнувших домов. Некоторые были целыми — насколько может быть целым человек с перерезанным горлом или пробитой грудью. Другие… другие лучше бы я не видел. Война делает с человеческим телом такое, о чём не пишут в героических балладах.

Запах. Кровь, дерьмо, горелая плоть. Пожары ещё догорали в нескольких кварталах, и дым смешивался с вечерним воздухом, превращая закат в нечто апокалиптическое.

Рита шла рядом. Не отходила ни на шаг. Не говорила ничего, просто была рядом, и её присутствие было единственным, что удерживало меня от того, чтобы сесть прямо здесь, посреди этого кладбища, и смотреть в пустоту, пока мир не перестанет существовать.

Мы нашли Филю у ступеней какого-то дома. Вернее, того, что от него осталось — половина здания обрушилась, и из-под обломков торчала чья-то рука.

Филя сидел, привалившись к уцелевшей стене. Перевязывал рану на плече — кровь уже пропитала импровизированный бинт из чьей-то рубахи насквозь. Его волосы были опалены с одной стороны, бровей не осталось вовсе, а на лице — копоть, кровь и усталость человека, который слишком долго смотрел смерти в глаза.

Но когда он увидел нас, его лицо озарилось улыбкой. Измученной, кривой, но настоящей.

— Живой, — сказал он. — Вы тоже. — Пауза. — Хороший день. Если подумать.

Серый появился из переулка, и я невольно отшатнулся.

Он был весь в крови. С головы до ног. Словно его окунули в бочку с красной краской, а потом дали обсохнуть. Кровь запеклась на лице, склеила волосы, пропитала одежду насквозь. Он выглядел как демон из детских кошмаров, как-то, чем пугают непослушных детей.

Но его лицо было спокойным. Его лицо всегда было спокойным.

Он посмотрел на нас. Кивнул. Один раз. Коротко.

Для Серого это было равнозначно объятиям и слезам радости.

Четверо. Мы стояли посреди разрушенного города, посреди трупов и обломков, посреди чужой войны, которая наконец закончилась. Четверо друзей из далёкого Петербурга, которые каким-то чудом остались живы.

Филя первым нарушил молчание.

— Как ты это сделал?

Он смотрел на меня с тем выражением, которое бывает у людей, ставших свидетелями чуда. Или чего-то очень похожего на чудо.

— Там, в бою. Я чувствовал тебя. В голове. Словно ты был рядом, хотя находился хрен знает где. Как?

Я достал Кодекс. Показал ему.

— Не я. Он. Точнее, то, что Фазиль в него вложил.

Рита взяла книгу из моих рук. Осторожно, как берут что-то хрупкое и бесценное. Провела пальцами по обложке. В её серебристых глазах — надежда. Хрупкая, осторожная, боящаяся себя саму.

— Твоя магия возвращается?

— Не знаю, — честно ответил я. — Может, это было разовое. Может, начало чего-то. Но я чувствую… — Я прижал ладонь к груди, к тому месту, где медальон-татуировка всё ещё хранил призрак тепла. — Что-то меняется. Внутри.

Я посмотрел на закат.

Дым от пожаров смешивался с облаками, создавая на небе узоры, в которых при желании можно было увидеть что угодно. Лица погибших. Знаки судьбы. Предзнаменования того, что ждёт впереди.

Война закончилась.

Вопросы остались.

Ночью я сидел в палатке один.

Рита спала — наконец-то сдалась усталости, которая копилась неделями. Я накрыл её одеялом, поцеловал в лоб и сел в углу с Кодексом на коленях.

За стенами шатра лагерь праздновал победу.

Песни — протяжные, гортанные, на языке, которого я не понимал, но чувствовал. Костры — десятки огней в ночи, вокруг которых сидели люди и пили, и смеялись, и плакали, оплакивая тех, кто не дожил. Женский плач откуда-то справа — вдова или мать, или сестра, получившая новости, которые ломают жизнь пополам. Пьяный хохот откуда-то слева — те, кому повезло, праздновали это везение как могли.

Нормальные звуки. Нормальная жизнь. Она продолжалась, несмотря ни на что.

Я открыл Кодекс.

И замер.

Страницы больше не были пустыми.

На первой — линии. Слабые, едва различимые, как следы на песке после отступившей волны. Они складывались в узор, который я не мог разобрать. Не текст. Не символы. Что-то среднее. Что-то… живое. Словно книга только начинала вспоминать, что она такое и для чего создана.

Я коснулся страницы.

Тепло. Мягкое, обволакивающее. И что-то ещё. Покалывание в кончиках пальцев, которое поднималось выше — к запястьям, к локтям, к плечам.

И вдруг — голос.

Далёкий. Еле слышный. Как эхо в горах, отражённое от тысячи скал и потерявшее почти всю силу. Как шёпот из глубины колодца, искажённый расстоянием и временем.

Но знакомый. До боли, до дрожи в руках, до комка в горле — знакомый.

— … ты… выжил…

Александр.

Я застыл. Перестал дышать. Боялся пошевелиться, боялся спугнуть это хрупкое, невозможное чудо.

— Александр! — выдохнул я. — Ты меня слышишь⁈ Ты здесь⁈

Тишина.

Долгая, мучительная тишина.

А потом — ещё один обрывок, ещё тише, ещё дальше:

— … возвращайся… домой…

И всё.

Голос исчез. Растаял, как туман под солнцем, как след на воде, как сон, который забываешь в момент пробуждения. Остались только тишина и странное ощущение присутствия, которое медленно угасало.

Я закрыл книгу.

Руки дрожали. Не от страха. От надежды, которая вспыхнула внутри ярче любого Покрова, ярче любой магии.

Александр жив. Или то, что от него осталось. Он пытается достучаться. Предупреждает о чём-то.

Возвращайся домой.

Я прижал Кодекс к груди и посмотрел на спящую Риту.

Связь не потеряна. Только ослаблена.

И я найду способ её восстановить. Чего бы это ни стоило.

Глава 20

Падение Льва

Я проснулся в богато убранных покоях, которые ещё вчера принадлежали какому-то приближённому Фахима. Шёлковые занавеси, резная мебель из чёрного дерева, ковры такой толщины, что ноги утопали в них по щиколотку. Роскошь, за которую заплатили кровью тысяч людей.

Рита спала рядом, и я какое-то время просто лежал, глядя на неё.

Одеяло сползло, открывая её тело почти полностью. Утренний свет золотил кожу, на которой ещё виднелись следы нашей ночи — засос на шее, красные отметины от моих пальцев на бедре. Вчера мы занимались любовью как в последний раз, жадно и отчаянно, выгоняя из себя страх и напряжение последних дней. Она разрядилась трижды, прежде чем я позволил себе кончить, и под конец уже не стонала, а всхлипывала, впиваясь ногтями мне в спину.

Сейчас она лежала на животе, одна нога согнута в колене, и я видел всё: изгиб её попки, ямочки на пояснице, разметавшиеся по подушке каштановые волосы. Тело у неё было