Наставникъ - Денис Старый

направления и открытия, случившиеся в эпоху великих географических открытий, — продолжил я. — Первое… Америка… И знаете ли вы, что открывший Америку Христофор Колумб не был на континенте?..

Да, вот так. Я старался удивить ребят, давать как можно больше запоминающихся фактов, пусть даже не самых важных. Но ученики скорее запомнят каверзу, что произошла с тем или иным историческим деятелем, чем сухой обзор поступков человека прошлого.

— И вот, когда Васко да Гама сошёл на берег в индийском городе, он был поражён: город оказался куда больше любого европейского поселения того времени… — рассказывал я, чередуя изложение с записями в конспектах и фронтальным опросом.

Когда в коридоре раздался шум, означавший окончание урока, я задал финальный вопрос:

— Так почему же европейцам удавалось завоёвывать колонии?

Ответы последовали один за другим:

— Корабельные пушки, кои были применены супротив флота индусов… Изобретения штурвала, компаса и парусного оснащения…

Ребята отвечали поочерёдно, без суеты. На моём уроке царила атмосфера, которую иные назвали бы «вольницей», но я видел в ней иное — доверие и дружелюбие. И порядок тут был, а не то я бы действовал иначе.

Урок закончился. Впереди был небольшой перерыв, а затем — аналогичный урок в другом классе.

— Егор! — требовательно окликнул я парня, когда он уже выходил из кабинета.

Ученик остановился и потупил взгляд.

— Я передал дядюшке ваше письмо… — произнёс он тихо.

— А я нынче спросить тебя хочу не об этом, — сказал я, пытаясь поймать его взгляд.

Но синяк Егор упорно прятал от моего взгляда.

— Господин учитель, да это ничто. Упал я, споткнулся и упал…

— Ну да… И я о твоем падении хотел бы поговорить с твоим родственником. Но отложим. Ты же мне не признаешься в очевидном. А дядюшка твой что ответил на письмо моё? — настаивал я.

Желание встретиться с этим человеком, который, судя по всему, избивает племянника, росло во мне не только из-за деловых соображений. У парня явно в семье проблемы. Мой долг — попытаться помочь.

— Сказал он, что коли захочется сказки послушать, так он какую бабку-рассказчицу призовёт, а не письма читать станет, — ответил Егор, даже интонацией копируя своего дядю. — И… нелестно о вас отозвался. Но то передавать не стану, хоть колите.

«Ну что ж, если этот не польстится на возможность заработать, я найду другого, кто согласится работать с алюминием. А потом посмотрим, кто тут лестно отзывается обо мне, а кто локти кусать станет», — подумал я.

— Хорошо. Я изыщу время и поговорю с твоим дядюшкой. Возражения не принимаются, — твёрдо произнёс я и направился в следующий класс.

Этот, второй класс, нравился мне куда меньше: здесь не было той живой заинтересованности, что у предыдущих учеников. Пришлось изрядно потрудиться, чтобы расшевелить ребят и добиться от них хоть каких-то ответов.

А после, вместо обеда, я отправился по другому, куда более важному делу. Тем более, что даже на уроках, вопреки обыденности, я не мог отложить мысли о душегубе.

— Митрич! Рад, что застал тебя дома! — воскликнул я, увидев мужика, который выходил из дома, где я снимал жильё.

В руках он нёс ночные вазы с весьма сомнительным содержимым, от которых несло далеко не розами.

«От него смердело…» — вспомнил я слова торговца.

— Что, ваше благородие, снова пойдём татя искать? Сегодня вечером? А может, как без меня справитесь? Воно, как тех казаков раскидали. Я видел, но решил, что и без меня господа разберутся, — тихо и заискивающе спросил Митрич.

Да, от него тянуло ароматами фекалий. И глаза… ярко-голубые, пронзительные. Как же я раньше не замечал такую особенность?

— Руку покажи свою! — потребовал я и тут же схватил его правую руку.

Наши взгляды встретились. В один миг передо мной предстал совсем другой человек. Не тот Митрич, которого я привык видеть — раболепный, вечно заискивающий мужичок, простой да трусоватый. Теперь напротив меня стоял решительный человек, готовый вцепиться мне в горло, если потребуется.

Его глаза — ярко-голубые, пронзительные — сверкнули недобрым огнём. В них не было и тени прежнего страха. Правая рука, которую я сжимал, напряглась, словно он готовился нанести удар.

От автора:

Он не разбогател на знании будущего. Не изменил историю. Он просто выжил. 16-летнее тело — 54-летнее сознание. 1983 год. https://author.today/reader/370258/3421377

Глава 21

15 сентября 1810 года, Ярославль.

Конечно, теперь досадно, что я раньше не заметил, какие у него глаза, такой цвет бы запомнился. Оно, конечно, что на них смотреть, куда приятнее утопать в женских, нежных и манящих. Но теперь, встретившись взглядом с Митричем, я понял, что в его глазах таилась какая-то… злость. Словно хищник, он гипнотизировал, завораживал, подчинял своей воле.

Я даже не заметил, как в его левой руке вдруг оказался кистень — короткий, увесистый, с мешочком песка на конце. Без малейшего колебания он попытался обрушить его на меня. В последний миг я успел склонить голову, и удар просвистел в одном ногте от виска.

Митрич не растерялся. Он тут же занёс оружие для нового удара — с размаху, с оттяжкой, вкладывая в него всю свою звериную ярость. Когда удар не достиг цели, он слегка наклонился в ту же сторону, куда улетел набалдашник его кистеня, по инерции. И в этот миг я атаковал.

— Хех! — выдохнул я, целясь кулаком в печень.

Но этот оборотень оказался на удивление ловким. В долю секунды он доворачивает кистень, и мешочек с песком, пусть лишь по касательной, но всё же ударяет меня в бровь. Кожа лопается, горячая кровь тут же заливает глаз, стекая по щеке.

— Ах ты, курва! — выкрикнул я, теряя терпение.

Не раздумывая, я жестко, пыром бью по коленной чашечке. Плевать, если я разворотил ему сустав, сейчас не до сантиментов. В такой схватке либо ты, либо тебя. Да и какая разница, сможет ли он потом ходить? Главное — чтобы не смог отрицать своей вины, чтобы одним своим существованием подтверждал мою правоту.

— А-а-а! — закричал Митрич не своим голосом, словно раненый зверь.

Колено — это больно.

Он вновь, уже снизу, попытался ударить меня кистенём, но в этот раз я полностью контролировал ситуацию. Ловко уклонился от мешка с песком, сделал шаг вперёд и пробил прямой удар в корпус. Противник, хотя стоял всем весом на одной ноге, только лишь пошатнулся.

Ещё один шаг — и я всаживаю кулак ему в нос. Я слышу треск, глухое мычание, и вот уже Митрич поплыл. Пошатывался, словно бы судно на