Дело о мастере добрых дел - Любовь Борисовна Федорова

дым, ветер, головы на кольях в порту, крики и пепел 'изменников', сожженных заживо в бочках, бунт, кровь, каторжники и рабы, сбежавшие из предгорий, разграбленные дома, декаду горящие без перерыва карантин и таможня, солдаты, теперь уже убитые каторжники и рабы, снова кровь, снова разграбленные дома, снова голос отца, волшебный город Арденна... - Уж в этом-то мне повезло.

- Я вам порчу настроение, - справедливо признал Актар. - Каждый раз не хочу, но все время порчу. Объясните мне, в чем дело, и я перестану. Я сейчас совсем не понимаю, что я такого сказал. Хотел похвалить, вместо этого обидел...

- Вам будет трудно понять. Вы приехали восхищаться Арденной, ее древностью, легендами, пылью веков, ожившей сказкой. Хотите я отведу вас на крышу дворца и покажу, какой это прекрасный город? Какие в нем трущобы, где площадь нищих, где приют для беспризорных, где тюрьма, где на городском рынке ряды с рабами, как между холмов петляет дорога в лепрозорий, и из каких мест в порту к нам привозят больше всего поножовщины?.. С крыши все видно. А когда вам добрые люди расскажут, почему мне от этого грустно, не вздумайте назвать меня 'государь Шаджаракта'. Я добрый, но не святой. За это ударю даже больного и слабого.

- Мне уже рассказали, - сказал Актар.

Илан протянул доктору рубашку:

- Тем проще. Но вам, видимо, рассказали не всё. Слезайте со стола, скоро ужин.

Глава 21

* * *

В предоперационную, в нарушение правил, были распахнуты двери и даже подперты неизвестно где взятой половинкой кирпича. Прошла примерно четверть стражи с момента, когда Илан вывел доктора Ифара. Кирпич он отодвинул, дверь закрыл. Беготня и шум внутри операционной чуть успокоились, по крайней мере, там друг на друга и на бессознательного Эшту, опять же, в нарушение всех и всяческих правил, не орали (чего только не делается в госпитале, когда в нем главный доктор Илан, а не доктор Наджед). За ширмой с рукомойником кто-то звонко ойкнул, а кто-то сказал: 'Прости, прости, не могу сосредоточиться'. На самой ширме, от поставленной внутри лампы, шевелились тени.

Илан заглянул. Навстречу ему поднялась молодая фельдшерица из акушерского: 'Доктор, в вену попасть не могу...' Илан сначала перехватил иглу, потом посмотрел, кому попадаем. Парад идиотских совпадений. Та самая, из детского, с разрисованной грамматикой. Смотрела не так, как раньше. Напугана и умучена настолько, что даже воображения не трогает. На руке синяк, попытка не первая. Это же надо специально так стараться - раз за разом тщательно попадать не туда.

Илану без дальнейших разговоров уступили место.

- Дай другую руку, - сказал он.

Она протянула. Тоже синяк. Девушка волнуется, боится, сжалась вся, вен не видно. Вернулся к первой руке, сильно потер тыльную сторону кисти ладонью, нашел, где можно, быстро приложил спирт, воткнул, закапала кровь. Фельдшерица присоединила к игле трубку и пакетик рыбьей кожи с цитратом натрия для сбора.

- Сколько человек набрали? - спросил Илан.

- Пока двоих, но один, здоровый дуролов, взял и в обморок упал. Выгнали его. Вот, только она осталась.

- Молодец, - кивнул Илан. - Смелая.

Она отвела взгляд. Последнее слово поняла правильно, именно так, как он сказал.

Кровь докапала. Фельдшерца понесла греть и на переливание. Илан на краю столика с чистыми биксами писал листок в казначейство на четыре (вместо положенных двух) лара вознаграждения за кровь, на лишний обед и выходной. Чернильниц в операционных не держали. В самопишущем ходжерском стиле, которым Илан пользовался редко, сначала засохли, потом, подкрученные поршнем, пролились чернила, оно не слушалось и барахлило, печати с собой у Илана не было, пришлось позвать из операционной Гагала, чтобы он поставил свою.

Встрепанный доктор Гагал вышел почти сразу. Раскопал в куче общей одежды свой кафтан, шлепнул печать, отдал бумажку. Подумал пару мгновений, сдвинул одежду младших, набросанную на лавке в спешке и беспорядке, половину уронил на пол, сел, поставил локти на колени и подпер кулаками голову. Девица удалилась, забрав бумагу. Как ее зовут, Илан так и забыл спросить. Записка сойдет без имени, но шанс узнать был, и оказался упущен.

Илан закончил оттирать щеткой пальцы от чернил, сел рядом. Гагал спросил:

- Как там... папенька?

- Спит. Через четверть стражи нужно подойти, уколоть что-нибудь для спокойствия на ночь. А у тебя?

- Лучше. Но не совсем.

- Повторно не останавливались?

- Нет. К счастью, нет. Рука не нравится... не сказать, как. Слишком рано ампутировать не хочется, а придется.

- Если хочешь, помогу.

- Обезболить. Дальше я сам.

- Как думаешь, сколько он провалялся на холоде?

- Стражи три-четыре. Руку, думаю, перетянул себе самостоятельно. Неловко сделано. Какая тварь с ним так... Словно лезвием срезано. Мы ампутируем не так чисто, как там получилось.

- Где он был подобран, не сказали?

- Портовая стража же. Значит, в порту.

- Порт большой. Одежду его куда бросили? Вещи какие-то были?

- Понятия не имею. Тебе это все зачем?

- Перетянул себе руку он сам. А обрубил ее кто? Нужно сообщить в префектуру. Это вряд ли несчастный случай. Вероятнее преступление. Не будь он врачом, уже умер бы.

- А, я забыл, ты же из этих... Я не думал пока. Некогда было думать.

- Ну... да. Для некоторых я до сих пор парень из префектуры. Я дело говорю. Соберите его вещи, до последней нитки и детали, сложите в мешок, за следователем я отправлю сам. Ты же не считаешь, что калечить людей можно безнаказанно?

- Нет, не считаю.

- Перед Актаром извинись.

- Как ты вывел одно из другого, а? Мастер. Он уже нажаловался тебе, что я псих.

- Ты сделал человеку больно, еще и оскорбил при этом.

- Я его не оскорблял. Я хотел поддержать.

- Сказал ему, что он слабак, что ломается, как сорокалетняя целка, что женщины терпят намного худшее во время родов, и не скулят. Поддержал, да. До слез.

- Я не про это ему говорил. И совсем не так.

- Какая разница. Понял он именно так. Он устал. Ему больно. А у тебя плохо с терпением. И ты не тем лекарством себе это лечишь.

-