Исповедь смертного греха - Макс Вальтер

— А что со мной должно происходить? — Я смотрел ему прямо в глаза. — Я живу. Учусь. Тренируюсь. Что здесь не так?

— Здесь всё так. — Он снова надел очки. — Кроме одного. Ты не умеешь расслабляться. Ты постоянно на взводе. Даже сейчас, когда я с тобой говорю, ты анализируешь каждое моё слово, ищешь подвох. Это утомляет, правда?

Я молчал. А что я мог сказать? Идти в отказ — бесполезно. Этот чёртов ИскИн считывает все мои показатели: пульс, частоту дыхания, мимику.

— Молчишь, — констатировал он. — Это твоя защита. Ты не доверяешь никому, кроме своей группы. Вы там, в шахтах, привыкли выживать сами, и это спасало вам жизнь. Но здесь не шахты, Костя. Здесь тебе не нужно каждую минуту ждать удара.

— Здесь как раз нужно, — сказал я, вспомнив Джонсона, Викульцева, Бирина, инженера «Рудкоффа».

— Почему?

Я не ответил. Просто смотрел на него и ждал, когда он закончит. Хотя внутри уже корил себя за импульсивность. Долбаная машина! Ему всё-таки удалось вывести меня из себя.

Психолог вздохнул, имитируя очередной один человеческий жест.

— Хорошо. Я не буду давить. У нас с впереди ещё несколько сеансов. Пять суток — достаточный срок, чтобы хоть немного узнать друг друга. А пока я оставлю тебе кое-что.

Он махнул рукой, и передо мной развернулась голографическая страница, эдакий опросник. Длинный, на несколько десятков страниц.

— Это стандартный тест. Заполни, когда будет настроение. Он не для меня — он для тебя. Иногда полезно посмотреть на себя со стороны.

— Хорошо, — кивнул я.

— И ещё. — Он задержался, хотя, вроде бы, уже собираясь исчезнуть. — Ты знаешь, что твой друг, Михаил Литвинов, до сих пор в медблоке?

— Знаю.

— Ты навещал его?

— Каждый день, — ответил я чистую правду.

— Вот как? — Психолог приподнял брови. — Это хорошо. Дружеская поддержка — важная часть восстановления.

— Я в курсе.

— Разумеется. — Он улыбнулся. — Ладно, Костя. На сегодня достаточно. Настоятельно тебя прошу: заполни опросник, когда будет настроение. Он не для меня — он для тебя. Иногда полезно посмотреть на себя со стороны.

— Вы повторяетесь, — буркнул я.

— Как однажды сказал один умный человек, повторение — мать учения, — с добродушной улыбкой ответил Дмитрий Сергеевич и исчез.

Голограмма погасла, а я остался сидеть на кровати, глядя в пустоту. Странное чувство. Вроде бы обычный разговор, но он вымотал меня сильнее, чем часовая тренировка.

Я свернул опросник, даже не взглянув на него, и попытался вернуться к плану. Однако мысли уже улетели в другую сторону, не давая сосредоточиться на главном.

Делать было особо нечего, а потому я вызвал голографическую панель и запросил у системы доступ к домашнему заданию. Уроки никто не отменял, несмотря на то, что я нахожусь в изоляторе. Его, кстати, в первую очередь и создали, чтобы научить нас смирению, а заодно подтянуть в успеваемости.

* * *

Новый день был как две капли воды похож на предыдущий. Покончив с утренними процедурами, я в точности повторил вчерашнюю тренировку. На этот раз я успел выполнить все упражнения до обеда, так как начал пораньше. Слопав всё, что мне принесли, заглянул в чат на визоре. Там уже давно мигало оповещение о новом сообщении.

Как я и думал, Дашка уже сформировала весь наш план, разложила его и сбросила для ознакомления. Рядом был приложен ещё один файл, в котором находилась краткая характеристика по объекту, притом с некоторыми замечаниями от Санька.

Замечательно. Я очень рад, что наш последний разбор полётов отложился в памяти и ошибки не повторяются. Ребята даже внесли небольшие коррективы в план, исходя из портрета цели.

Я внимательно всё изучил и оставил в чате сообщение, состоящее всего из одного слова: «работаем». Добавить мне было нечего, а потому я не видел причин лишний раз сотрясать воздух громкими речами. Все и без меня прекрасно понимают, что нужно делать и что зависит от чистоты исполнения.

* * *

Ночь. Медблок затих. Последние шаги дежурной санитарки стихли в дальнем конце коридора минут десять назад. Я лежал на кровати в изоляторе и смотрел в потолок, ожидая сигнала. В ухе — тихое шипение открытого канала.

— Я на месте, — раздался шёпот Мишки. — Готов.

— Принято. — Голос Дашки звучал сосредоточенно. — Камеры я подменила, картинка зациклена. Санитарка в ординаторской, читает, отвлекаться не собирается. Кость, ты с нами?

— Уже давно, — ответил я. — Косой, ты как?

— Потряхивает немного, но я справлюсь, — отозвался Мишка.

— Тогда вперёд.

Дашка вывела мне картинку с камеры, что висела в коридоре медблока. Зернистое зеленоватое изображение ночного режима, но понять, что происходит, можно. Вот дверь Мишкиной палаты приоткрылась, и в щель выскользнула тень. Приятель двигался медленно, прижимаясь к стене, словно шагал по краю пропасти. Правая рука в повязке, левая свободна.

— Санитарка на месте? — шёпотом спросил он.

— Сидит, — ответила Дашка. — Я вижу её на камере в ординаторской. Не шевелится, читает.

— Угу, ладно, — выдохнул приятель и двинулся вдоль стены, стараясь не попадать в пятна тусклого ночного света.

Босые ноги бесшумно ступали по холодному пластику. Он зачем-то постоянно озирался, словно это могло ему как-то помочь в прямом коридоре. Если уж в него кто-нибудь выйдет, то тут хоть оглядывайся, хоть нет, тебя всё равно заметят. Но я не лез, чувствовал, что друг и без того на пределе.

— До процедурного три двери, — напомнила Дашка. — Инсулин в холодильнике, справа от входа.

— Помню, — буркнул Мишка. — Отстань, заучка.

Первую дверь он миновал. У второй замер, прислушиваясь. Похоже, за ней что-то зашуршало.

— Это дрон-уборщик в соседнем крыле, — тут же отреагировала Дашка. — Он по расписанию, не опасно.

Мишка выдохнул и двинулся дальше. Третья дверь — тот самый процедурный кабинет. Приятель потянул за ручку. Заперто.

— Замок механический, — подсказала Дашка. — Справишься?

— Справлюсь, должен, — неопределённо ответил Косой.

Он доставал из кармана тонкую металлическую пластинку, опустился на корточки и вставил её в скважину. Его левая рука заметно дрожала. Но не успел он даже начать ковыряться, как Дашка вновь