Красный генерал Империи 3 - Павел Смолин

Я это знаю, Сосо. Так же, как я знал про многое за эти годы. Не спрашивайте откуда. Я Вам этого не скажу — ни Вам, ни государю, никому. Но я Вам говорю: я знаю. Если Россия вступится за Сербию — России конец. Не сразу. Через три года. Но конец, и страшный. И наше дело сейчас, моё и Ваше, — не дать ей вступиться. Удержать. Сказать миру «нет». Это будет самое непопулярное «нет» в русской истории. Нас будут проклинать справа за то, что мы предали братьев-славян. Нас будут проклинать слева. Газеты будут выть. Гвардия будет роптать. Но мы должны это сделать, потому что цена другого решения — гибель всего, что мы построили за двенадцать лет.

Сосо долго молчал.

— Я Вам верю, — сказал он наконец. — Я Вам верю двенадцать лет, и Вы ни разу не ошиблись. Если Вы говорите «конец» — значит, конец. Что мне делать?

— Держать окраины, — сказал я. — Когда начнётся, по всем национальным окраинам поднимется крик: одни за войну, другие против, третьи захотят воспользоваться смутой и отколоться. Ваше дело — чтобы окраины в эти недели не шелохнулись. Чтобы ни Польша, ни Кавказ, ни Финляндия не использовали момент. Чтобы держава в час испытания стояла как одно тело. Сможете?

— Смогу, — сказал Сосо. И я знал, что это не похвальба. Он смог бы.

Дальше всё пошло так, как я знал по той истории, — но Россия в конце повела себя иначе.

Австрия предъявила Сербии ультиматум. Сербия ответила почти полным согласием, отвергнув лишь то, что задевало её достоинство. Австрия объявила Сербии войну. И Европа повернулась к России.

В Петербурге началось то, чего я ждал и боялся. Поднялась волна — мощная, искренняя, страшная в своей искренности. Газеты писали о долге перед братьями-сербами, о чести России, о славянском единстве. На улицах собирались толпы с сербскими флагами. В Думе правые требовали немедленной мобилизации, и часть левых, к моему горю, кричала о том же — об интернациональном долге против австрийского империализма. Гвардейские полки бурлили. Великие князья — даже те, что под арестом, — слали государю письма о чести Дома. Французский посол не выходил из Министерства иностранных дел, напоминая о союзном долге. Весь мир тянул Россию в омут, и омут был обряжен в самые красивые слова, какие есть: честь, братство, долг, вера.

Я в эти дни почти не вставал с постели. Сердце моё этого напряжения почти не держало. Кречетов был при мне неотлучно. Но я работал — лёжа, диктуя, принимая людей у кровати. Я делал то единственное, что мог: я укреплял государя в его «нет».

Решение принимал государь. Я мог только советовать. И я в эти дни послал государю последнее, главное письмо моей жизни.

Я не буду приводить его целиком. Скажу суть. Я писал государю, что наступил час, ради которого Бог, быть может, и поставил его на престол, — час сказать «нет» всему миру ради спасения своего народа. Я писал, что вступиться за Сербию — значит погубить миллионы русских ради красивого слова, и что государь, который пошлёт народ на бойню ради чести, ответит за это перед Богом тяжелее, чем государь, который стерпит позор ради жизни народа. Я писал, что настоящее мужество государя сейчас — не в том, чтобы обнажить меч под крики толпы, а в том, чтобы вложить его в ножны под проклятия толпы. Я писал, что история проклянёт его на год, на десять лет, а потом — благословит, когда увидит, что он один уберёг свой народ от пропасти, в которую упали все. И я писал, в конце, что это последнее, о чём я его прошу, потому что мне недолго осталось, и что я хочу уйти, зная, что Россия будет жить.

Государь приехал ко мне сам через день после этого письма.

Он приехал вечером, тихо, как приезжал в августе двенадцатого года. Он вошёл в мою спальню — я уже не вставал, — сел у кровати. Кречетов вышел, оставив нас вдвоём.

Государь долго молчал, держа моё письмо в руке.

— Николай Иванович, — сказал он наконец. — Я прочёл. Я прочёл много раз. Вы пишете, что меня проклянут.

— Проклянут, государь.

— Меня уже проклинают, — сказал он тихо. — Вы не знаете, что делается. Меня называют трусом. Меня называют предателем славянства. Мой собственный дядя Николай Николаевич прислал мне письмо, где пишет, что я позорю имя Романовых, что прадед перевернётся в гробу. Гвардия смотрит на меня волками. Половина Думы кричит о войне. — Он помолчал. — И Вы пишете — терпи это. Терпи и не воюй.

— Терпи и не воюй, государь, — сказал я. — Это самое трудное, что я когда-либо у Вас просил. Труднее манифеста. Манифест Вас возвысил в глазах света. А это — унизит. На время. Но это спасёт народ.

Государь опустил голову.

— Я всю жизнь боялся быть слабым, — сказал он. — Меня всю жизнь упрекали в слабости. И вот теперь все говорят: будь силён, обнажи меч, и я наконец докажу всем, что я не слаб. Одно движение — и я перестану быть в их глазах тряпкой, стану государем-воином, как мой прадед. Вы понимаете, как это соблазнительно для человека, которого всю жизнь звали слабым?

— Понимаю, государь. Поэтому это так трудно.

Государь поднял на меня глаза.

— А Вы мне снова говорите, как тогда, в двенадцатом, что моя слабость — это моя сила.

— Говорю, государь. Потому что это правда. Обнажить меч под крик толпы — это не сила. Это слабость, нарядившаяся в силу. Сила — это вложить меч в ножны, когда весь мир кричит «обнажи», и стерпеть, что тебя назовут трусом, ради того, чтобы твои солдаты вернулись к матерям. Вот это сила, государь. И она дана немногим. Вашему прадеду она дана не была. Вам — дана.

Государь долго смотрел на меня. Потом встал. Подошёл к окну. За окном был летний вечерний Петербург четырнадцатого года, белая ночь, и где-то далеко слышался гул толпы — толпа эти дни не расходилась.

Он стоял у окна спиной ко мне. Я видел, как он молится — его губы шевелились. Он молился долго, минут пять, не меньше. Я лежал и ждал, и ждал не я один — ждали те десять миллионов, которые в той, другой истории легли в землю, и которых здесь