Фантастика 2026-92 - Роман Валерьевич Злотников

и никто за это не понесет ответственности. Треугольники прозевали, город разрушен, но опять ничего — словно забыли шнурки завязать, не больше. И наконец, зачем в Белом доме толчется столько народу. У нас что — великая держава, десятки миллионов людей населения? Всем Боловском можно управлять двумя десятками ответственных управляющих и таким же количеством охранников. А у вас там только секретарш в два раза больше… Вам не кажется, что они просто объедают тех, кто действительно трудится на полях, на заводе, в мастерских?

Рост сунул в рот еще ложку каши, он чувствовал — еще немного, и он разозлится. А это было бы ошибкой, Кошеваров как махровый представитель чиновничества, не должен был почувствовать, что Рост испытывает к ним слишком уж определенную неприязнь.

И все-таки он почувствовал. Дожевал свой плов, выпил какой-то подозрительный на вид кисель, повздыхал и наконец выговорил:

— Никак не могу понять, ты завидуешь или действительно подходишь к этому как человек дела?

— Честно, — отозвался Ростик, — зависти к судьбе всех этих… убогих у меня нет.

Кошеваров опять грустно улыбнулся.

— Если их, то и меня, должно быть, убогим считаешь? — И посмотрел на свою культю.

— Вас нет, — быстро отозвался Ростик. — Иначе я бы сюда не пришел. Вы еще на Земле были на своем месте.

— Так ты хочешь знать, чем завершится твоя попытка восстановить кажущуюся тебе справедливость?

— Не кажущуюся, а настоящую справедливость, — возразил Ростик. — Ту самую, которая не позволит нам влезть в долговременные войны с соседями, которые в будущем… — Он подумал, имело ли смысл говорить о своих предчувствиях, и решился:

— Да, которые в будущем, скорее всего, станут нашими союзниками, потому что очень скоро на нас навалятся куда более сильные враги. И если мы не сумеем устроить справедливую, как вы сказали, систему, то не выдержим даже первого толчка. Поймите, я говорю это, потому что неэффективность, как и во времена прежних коммунистов, опасна.

— Я ведь тоже был коммунистом, — вздохнув, выговорил Кошеваров. — В те, как ты говоришь, времена.

— Но вы не собирались становиться гауляйтером Боловска.

— Не знаю, — очень печально проговорил Кошеваров. — Если бы Борщагов тогда победил, а не ты, может, я бы со временем пошел к нему работать.

— Значит, я не с тем человеком разговариваю? — грустно спросил Ростик. Поднялся. — Спасибо за плов, кисель мне не очень понравился, но тоже спасибо.

И пошел к ступенькам, чтобы обойти дом и уйти из него насовсем.

— Погоди, — позвал его Кошеваров. Ростик остановился. — Что ты конкретно предлагаешь?

— Вот этого я и не знаю. Но полагаю, что так дальше быть не должно. Потому что ответственность размыли до безнаказанности. Потому что холуев наверху стало больше, чем тех, кто может работать. Потому что нам грозят настоящие, а не бумажные опасности, а этого почему-то в Белом доме никто не хочет понять.

— Конституцию, что ли? — удивился Кошеваров.

— А хоть бы и конституцию, если она будет действовать, а не пылиться в шкафу, как советская демократия.

Кошеваров расхохотался, спустился по ступеням к Ростику, хлопнул его здоровой рукой по плечу.

— Периодическая избирательность и конституция… — Вдруг погрустнел, даже слегка сморщился. — Нет, скорее всего, тебя слушать не будут. Просто арестуют, и все.

— Если арестуют, то на этом все не кончится, — решил Ростик. — Нужно будет, наверное, судить, хоть какое-то дело придумать. Нужно будет что-то доказывать…

— Не знаю. — Кошеваров с силой потер лицо. — У меня бы ничего не вышло, меня бы они и слушать не стали… А ты — ты у нас победитель. Из таких передряг выходил, в которых любой другой уже давно бы сгорел. Так что, может быть… Нет, не знаю. Ничего тебе не буду советовать. — Он еще раз подумал. — Кроме одного — если можешь от этого воздержаться, то лучше воздержись. Это опасно, куда опаснее, чем кажется.

— Боюсь, кто-то должен это сделать, — проговорил Ростик.

Он вернулся домой, походил по саду, обнаружил, что некоторые из знакомых деревьев стали засыхать, а другие, особенно вишни, вдруг принялись расти как-то не по-земному, светлея корой, превращаясь в подобие «скрученных» местных тополей. Потом посмотрел, как Карлан кормит Ромку, и пошел в центр.

Когда памятник Ленину сносили на металл, а было это около года назад, то из каменных ширских блоков сделали рядом со входом в Белый дом довольно высокую арку, в которой и повесили старый церковный колокол, прежде висевший на руке вождя. Колокол так и провисел, ни разу не использованный, и даже без веревки на языке. Его устроили довольно высоко, так что даже с Ростиковым ростом было не достать.

Поэтому Ростик вернулся домой, нашел в подвале свои старые ходули и снова отправился к Белому дому. По дороге он знал, что делает что-то, что ему не хочется делать. Но сделать это он был обязан. Потому что был прав — как и во времена коммунистов, эта администрация, собственно говоря, построенная по нержавеющему в России порочному чиновничьему принципу тихого насилия, безответственности и неэффективности, была опасна. Придерживаясь этих методов организации, человечество слишком обессиливало себя и неизбежно должно было потерпеть поражение.

Добравшись до арки, Ростик попытался подвесить веревку на язык колокола, но даже с ходулями сделать это было нелегко. Он раз попытался, два…

— Ты чего, командир? — спросил кто-то сзади.

Рост оглянулся. Это был Чернобров. Видимо, он заметил Ростика из дверей гаража и решил выяснить, что тут происходит.

— Чернобров, подержи-ка меня, — попросил Ростик. Чернобров подержал. Рост обвязал веревкой язык колокола, потянул за нее, убедился, что она не оборвется, и сполз с ходуль. Потом остановился, не в силах решиться.

И все-таки дернул. Язык колокола оказался очень тяжелым, он заскрипел своей металлической подвеской, но Ростик продолжал дергать в такт, и он стал раскачиваться сильнее. А потом краем чуть коснулся самого колокола, и тут же по металлическому телу пробежала едва слышимая звуковая волна. Ростик поднажал, даже еще не совсем заживший бок заболел, и тогда язык ударил в колокол уже сильно и звонко.

Низкий, мягкий как звучание гравитационного котла на черных крейсерах, но и очень раскатистый звон поплыл над городом. Ростик на миг оглох, потом понял: это именно то, что надо. И подналег еще больше. Он колотил, колотил, колотил… Пока руки не стали отваливаться, пока пот не залил глаза, пока дыхание не сбилось настолько, что пришлось глотать воздух, как рыба на берегу. Тогда он остановился.

Стукнув еще пару раз по инерции, язык заскрипел, уже не доставая до стенок. Ростик посмотрел на него почти с упреком, но больше работать не мог. Обернулся. На площади