Режиссер из 45г II - Сим Симович

Когда он вошел, команда уже была в сборе. Лёха-звукооператор, закинув ноги на свободный стул, увлеченно крутил ручки трофейного рекордера. Катя-монтажница перебирала обрезки пленки, а Петр Ильич Ковалёв, старый оператор, задумчиво протирал фланелью линзу «пятидесятки», щурясь на свет. Сценарист Громов, как всегда в облаке табачного дыма, что-то яростно черкал в блокноте.

— Ну что, артель, — Володя бросил портфель на стол и обвел их взглядом. — Слышали новости? «Майский вальс» идет в широкий прокат.

— Да мы уж газеты с утра до дыр зачитали, Владимир Игоревич! — Лёха вскочил, сияя веснушками. — В «Вечерке» написали, что звук у нас «небывалой чистоты и объема». Слыхали? Объема! Это я им там с подложкой шумов нашаманил.

— Не звук там главное, Лёшка, — проворчал Громов, не отрываясь от блокнота. — Там правда есть. Люди из зала выходят и молчат. Это дороже любых рецензий.

Володя выдержал паузу, чувствуя, как в комнате нарастает напряжение. Он знал: сейчас он скажет то, что изменит их жизни на ближайший год.

— Борис Петрович только что подтвердил. Нам дают полный метр. Полноценную постановку, бюджет и павильоны.

В кабинете воцарилась тишина. Катя выронила ножницы, и они со звоном ударились о паркет. Ковалёв медленно опустил камеру и посмотрел на Володю поверх очков.

— Поздравляю, Владимир Игоревич, — тихо сказала Катя. — Это… это ведь чудо. Сразу после дебюта — и большую картину.

— Это не чудо, Катерина, — Ковалёв аккуратно положил объектив на мягкую салфетку. — Это аванс. И отработать его надо так, чтобы не было стыдно перед теми, кто в сорок первом кино снимал под бомбежками. Ну, мастер, — он перевел взгляд на Володю, — какая тема? Опять про любовь и танцы?

Володя подошел к окну. Вид на внутренний двор студии, где рабочие тащили огромные фанерные декорации какого-то дворца, настраивал на масштаб.

— Нет, Петр Ильич. Про любовь мы уже сказали. Теперь я хочу снять фильм о возвращении. О том, как человек возвращается с фронта в пустой дом, в разрушенный город, и заново учится быть человеком. Назовем его, скажем… «Дорога к порогу». Или просто «Возвращение».

— Тяжелая тема, — Громов наконец поднял голову. — Сейчас все хотят комедий, песен, чтобы забыться.

— А я не хочу, чтобы они забывались, — отрезал Володя, оборачиваясь к ним. — Я хочу, чтобы они исцелялись. И снимать мы будем по-другому. Петр Ильич, забудьте про статичную камеру и тяжелые штативы в каждой сцене. Я хочу движения. Хочу, чтобы зритель шел за героем, чувствовал его дыхание. Нам нужны ручные съемки, нужен свет, который не просто освещает лица, а создает настроение.

Ковалёв нахмурился, его профессиональная гордость была задета.

— Владимир Игоревич, вы меня простите, но «ручная съемка» — это для хроники хорошо. А в художественном кино — это брак, тряска. У нас камеры весят по сорок килограммов, как вы представляете себе бегать с ними по развалинам? Да и оптика… Чтобы была глубина, про которую вы мечтаете, мне нужно света столько, сколько на всю Москву не выдадут.

Володя улыбнулся. Он понимал опасения старого мастера. В 2025 году он мог бы просто сказать: «Мы сделаем это на посте», но здесь «поста» не было. Здесь была только смекалка и знание физики.

— А мы не будем бегать, Петр Ильич. Мы построим рельсы там, где их никогда не строили. Мы придумаем облегченные крепления. И свет… Мы будем использовать отражатели, зеркала, естественное солнце. Я хочу «глубокий фокус». Чтобы и герой на переднем плане, и жизнь за его спиной — всё было резким, всё было значимым. Как у Грегга Толанда в «Гражданине Кейне», только еще пронзительнее.

Ковалёв хмыкнул, услышав фамилию американского оператора, но в глазах его зажегся интерес. Профессиональный вызов — вот что всегда работало с такими людьми.

— Толанд, значит… — протянул он. — Ну, для этого нам пленку надо другую выбивать, трофейную «Агфу». На нашей «Свеме» мы такой плотности не дадим. Ладно, попробуем. Но чур, если картинка поплывет — я предупреждал.

— А звук? — Лёха подался вперед. — Володя, если мы на натуру пойдем, я же не могу всё время в павильоне переозвучивать. Дай мне записать живой город! Стук трамваев, крики мальчишек, шум ветра. Это же и есть правда!

— Дам, Лёха. Обязательно дам. Мы будем писать «черновой» звук прямо на площадке, а потом склеим его с идеальным студийным. Я хочу, чтобы музыка не просто играла фоном, а вплеталась в шум города. Катя, — он посмотрел на монтажницу, — тебе придется туго. Я хочу рваный ритм в сценах тревоги и длинные, бесконечные кадры в сценах покоя. Мы будем играть со временем.

Катя кивнула, её тонкие пальцы непроизвольно начали имитировать работу на монтажном столе.

— Я поняла, Владимир Игоревич. Ритм как сердцебиение. Я справлюсь.

Громов хмыкнул и захлопнул блокнот.

— Ну, раз вы такие смелые — пишите сценарий сами. А я пойду… — он поднялся, стряхивая пепел с пиджака. — Пойду в библиотеку. Почитаю письма фронтовиков. Если уж снимать про возвращение, то так, чтобы каждая реплика была как выстрел. В десятку.

Когда Громов вышел, в комнате установилось особенное настроение. Это был тот самый момент кристаллизации команды, который Володя так редко встречал в своей прошлой жизни. Там всё решали договора и проценты. Здесь — общая вера в невозможное.

— Владимир Игоревич, — негромко позвала Катя. — А вы сами-то верите, что нам дадут так снимать? Худсовет, цензура… Скажут — «формализм», «западничество».

Володя подошел к столу и положил руку на пачку чистой бумаги.

— Мы снимем так, что им будет не до терминов. Они увидят в этом кино себя. А против правды, Катенька, никакой худсовет не попрет. Особенно если эта правда помогает жить.

Он посмотрел на своих коллег — на Лёху с его вечными наушниками, на ворчливого, но гениального Ковалёва, на тихую Катю. В этот момент он остро, до комка в горле, осознал: эти люди — его новая семья. Даже больше, чем соседи по коммуналке. Это были его соратники по оружию, которое называлось кинематографом.

— Спасибо, друзья, — просто сказал он. — С завтрашнего дня начинаем разработку. Петр Ильич, за вами список необходимого по свету и технике. Лёха — ищи способы мобильной записи. Катя — пересмотри всё, что у нас есть из натурных съемок прошлых лет. Работаем.

Когда команда разошлась, Володя остался в кабинете один. Смеркалось. За окном зажигались редкие огни студии. Он сел за стол, достал перьевую ручку и на чистом листе, в самом верху, размашисто написал: