Кондитер Ивана Грозного 3 - Павел Смолин

и поцелуи. Дальше, неустановленное время, на собственно консумацию. Ну а потом, до самого рассвета и сна — разговоры о будущем и сильно поразившее Софию копание в бумагах, в ходе которых выяснилось, что супруга моя «дебет с кредитом» сводить вполне себе умеет. Как минимум, чисто математически.

Тут уж не угадаешь, запорол я первое впечатление или наоборот, но я хотя бы не строил из себя хрен пойми что и не притворялся кем-то другим. Вот с таким человеком тебе жить придется, дорогая, держи «вертикальный срез», надеюсь — зачатие, и переваривай да вынашивай это все пока супруг помогает Государю брать Астрахань.

То еще начало семейной жизни! С другой стороны, может так оно и лучше — ну какая романтика может быть когда знакомы меньше дня, вас свели как породистых собак для случки, а за плечами невесты — жизнь со степным ханом, рождение ребенка и потеря супруга в битве за Казань? Потом были месяцы ожидания своей судьбы, и вот появляюсь я. Ух, даже думать обо всем этом не хочу! В главном — в отсутствии ножа в спине от супруги и ее честности в делах — я уверен, а остальное в этом мире далеко вторично. И я совершенно уверен, что по возвращении, если жена забеременеет, в ней будет расти именно мой наследник — само бытие в эти времена не подразумевает измен среди высшей аристократии: со всех сторон люди добрые приглядывают, причем в обе стороны.

— Песню за-певай! — раздался приказ командира сопровождающего нас оркестра.

Трубы грянули бодрый мотив, барабаны застучали, и обладающий шикарным баритоном запевала начал:

— Зеленою весной Под старою сосной…

«Пробой в Матрице» был бы полным, ежели бы с нами путешествовала вооруженная бердышами и одетая в красное пехота, но нет — мы здесь все на лошадках и телегах, не шибко многочисленная пехота ушла вперед, на Астрахань. Всем ушедшим контингентом командует князь Андрей Курбский, который из-за этого пропустил мою свадьбу. Обижаюсь? Ну конечно же нет, а вот князь, полагаю, расстроен — упустил такую важную штуку как «свадебный пир», а значит кто-то в какой-то пусть и мелкой «комбинации», но его опередил. Или это я зазнался? Точно зазнался — на фоне почета от руководства операцией по взятию Астрахани моя скромная персона вообще незаметна.

— Ма-ру-сяя… — вывел могучий, густой бас.

— Молчит и слезы льет! — с удовольствием пропели мы все во главе с самим Государем.

— От грусти-и-и… — «козликом» протянул тенор.

— Болит душа ее!

Ну не удержался я! А кто бы на моем месте удержался и не подошел с текстом сначала к Даниле с Никитою, потом, с их одобрением, к оркестрантам. Аранжировка отличается, но мотивчик сохранен — я не музыкант, и даже не представляю, насколько сейчас музыкальная теория отличается от моих времен, но напеть смог. Оркестр быстренько порепетировал, и уже в пути продемонстрировал результат Ивану Васильевичу сотоварищи. Итог — вот он, двенадцатый раз за сегодня поем, а вчера, в первый день путешествия, спели раз тридцать подряд.

— Чего смурной такой, Гелий Далматович? — подколол меня Никита, когда песня закончилась. — Горько поди от жены сразу опосля свадьбы уезжать?

Ближний Государев круг ничем от любого другого мужского коллектива не отличается кроме необходимости соблюдать формальную вежливость во время многочисленных подколок. Исключение — Иван Васильевич, над ним стебаться может только самоубийца, а таких среди нас нет. Больше всего, понятное дело, достается нашему почетному пленнику Девлет Гирею, которого Государь таскает за собой как дрессированную обезьянку.

Очень изощренное наказание — хан рожден «небожителем», а теперь каждую секунду своего существования ощущает ущемление эго. Даже пытки были бы не столь эффективны — от них наказуемый быстро заканчивается, а Девлет Гирею в таком режиме предстоит прожить еще много лет, все время при этом находясь в тени опасности надоесть Ивану Васильевичу и присесть на кол.

— Ох и горько! — утрированно вздохнул я. — Но знаешь как говорят, Никита Романович — «любишь медок, люби и холодок».

Подыгрываю, отшучиваюсь, встраиваюсь, не гнушаюсь в рамках дозволенного стебаться в ответ, фонтанирую поговорками, стишками и уместными в этом времени анекдотами, и от всего этого медленно, но верно становлюсь душой компании. Позиция приятная, чреватая выгодой, но и опасностями — любимчиков начальства вне зависимости от возраста окружения мало кто любит, а именно как к любимчику Государь ко мне и относится. Заслуженным государственным деятелям оно обидно вдвойне — они системно пахали много лет, демонстрировали лояльность, без дураков жертвовали жизнью и здоровьем во время военных кампаний, а я в их глазах — выскочка, который сделал что? Печку? В глазах воинской аристократии это приравнивается к большому, зияющему «нулю».

В целом путешествие мне нравится — смотрим на красоты природы, в населенных пунктах и попросту на тракте все встречные уважительно нам кланяются, вкусно кушаем на привалах (к котелку я сам не суюсь, но рецептики и указания штатным поварам выдал, даже в походных условиях кухню разнообразить и улучшить можно), а компания, если забыть о том, что в случае оплошности меня сожрут и не подавятся, очень даже приятная: мужики умные, харизматичные, с циничным чувством юмора, и я знаю, что в случае нужды я могу без раздумий встать спиной к спине с каждым из них супротив врагов лютых. Разборки промеж себя за влияние и расположение Государя — это все после того, как враги будут повержены. Не знаю, как другие видные люди страны, а конкретно эти понимают правильность тезиса «лучше есть торт вместе, чем дерьмо по одиночке». Полагаю, за то и держит их при себе Иван Васильевич — редкое это сочетание, когда ум, дельность и лояльность в одного человека сложены. Но даже эти не без нюансов — Данила мне чисто по-родственному (или ради подключения к собственным интригам) шепнул, что влияние некоторых членов Избранной рады ослабевает.

Параноиком в таких условиях стать легко, но я выбрал для себя стратегию поведения. Если коротко — в любой непонятной ситуации бежать сначала к Даниле, затем — к Государю, не забыв доложить последнему о том, что мне поведал Данила. Это сейчас, а в будущем, когда немного «поднимусь» в дворовой иерархии, бегать сразу к Ивану Васильевичу стану — мало ли чего он надумать себе может от того, что я сначала с Захарьиными-Юрьевыми совещаюсь.

Ночевали мы в чистом поле, в формате небольшого полевого лагеря — не везде крепостицы, ночлежки-трактиры и тем более путевые дворцы есть. Так-то мы