План "Красный ноль" - Андрей Александрович Волков

Я — скрывал больше, чем говорил.

Это создавало хрупкое равновесие.

Однажды вечером мы вышли вместе.

На улице было прохладно. Город шумел тише, чем днём. Свет фонарей ложился неровно, создавая длинные тени.

— Вы не боитесь? — спросила она неожиданно.

— Чего именно?

— Того, что делаете.

Я подумал.

— Боюсь, — сказал я. — Но не этого.

— А чего?

— Что однажды перестану бояться.

Она остановилась.

— Тогда вы уже будете по другую сторону, — сказала она.

— А вы?

— Я туда не хочу, — ответила она. — Но, похоже, меня туда ведут.

Мы стояли молча.

— Если вы продолжите, — сказала она наконец, — вам понадобятся люди, которые понимают, что происходит.

— И вы предлагаете…?

— Я ничего не предлагаю, — перебила она. — Я просто предупреждаю.

Она посмотрела на меня внимательно.

— Здесь опасно быть одному.

И ушла.

В тот вечер я долго не мог уснуть.

Я думал не о цифрах. Не о расчётах. Не о предложении, которое мне сделали.

Я думал о том, что система начала действовать иначе.

Она больше не пыталась ограничить меня.

Она начала расширять окружение.

Это было умнее. И опаснее.

Потому что теперь под угрозой были не только мои решения.

Под угрозой были люди, которые могли оказаться рядом.

Я понял: следующая ошибка будет стоить дороже, чем предыдущие.

И времени на осторожность становится всё меньше.

Глава 6

Имя появляется в системе не сразу.

Сначала оно существует где-то на полях — в устных договорённостях, в телефонных разговорах без протокола, в пометках, которые потом стирают. И только потом, если имя выдерживает проверку, его начинают произносить вслух.

Моё имя начали произносить вслух примерно через месяц.

— Товарищ Лебедев, зайдите, пожалуйста.

Секретарь сказала это спокойно, без интонации срочности. Именно так, как говорят о вещах, которые не обсуждаются.

Я поднялся и пошёл по коридору.

Имя прозвучало буднично — и от этого стало особенно тяжело. Раньше я был «вы», «он», «этот». Теперь — Лебедев. Конкретный. Определённый. Вписанный.

Кабинет был новым.

Не в смысле мебели — в смысле уровня. Здесь не было портретов и лозунгов. Только стол, кресла и окно с плотными шторами. В таких кабинетах не убеждают. Здесь распределяют ответственность.

За столом сидел человек, которого я раньше не видел, но о существовании которого догадывался.

— Проходите, — сказал он. — Присаживайтесь.

Он был лет пятидесяти, сухой, подтянутый, с лицом человека, который давно перестал удивляться. Рядом, чуть в стороне, стоял мой начальник. Он не сел. Это тоже было показательно.

— Познакомимся, — сказал человек за столом. — Павел Сергеевич Климов.

Имя легло в воздухе тяжело.

— Вы — Лебедев, — продолжил он. — Аналитик. Работаете… нестандартно.

— Стараюсь работать точно, — ответил я.

Он усмехнулся.

— Это одно и то же только в учебниках.

Он открыл папку.

— Ваши расчёты дали эффект, — сказал он. — Более серьёзный, чем вы, возможно, ожидали.

Я молчал.

— Мы провели проверку по нескольким направлениям, — продолжил Климов. — И пришли к выводу, что проблема носит не локальный, а системный характер.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Вы понимаете, что это значит?

— Да, — сказал я. — Значит, корректировать придётся не участок, а логику.

— Именно, — кивнул он. — А логика — вещь чувствительная.

Он говорил долго.

О необходимости уточнения плановых методик.

О том, что накапливается расхождение между отчётами и фактической загрузкой.

О том, что отдельные «перегибы» начинают мешать принятию решений.

Ни разу он не сказал слова «ошибка».

Ни разу — «виноват».

Только «необходимо», «целесообразно», «в рамках».

— Мы создаём рабочую группу, — сказал он наконец. — Неофициальную. Без приказа.

Я сразу понял: это и есть масштабирование.

— Вы войдёте в неё, — продолжил Климов. — Как специалист.

— В каком статусе? — спросил я.

— В статусе человека, который видит взаимосвязи, — ответил он. — Не больше и не меньше.

Он закрыл папку.

— Есть нюанс, — добавил он. — Работа группы будет иметь последствия.

— Для кого? — спросил я.

Он посмотрел на меня долго.

— Для всех, — сказал он. — Но в первую очередь — для тех, кто окажется ближе всего к проблемным зонам.

Я понял, о чём он говорит.

— Люди, — сказал я.

Климов кивнул.

— Люди.

Рабочая группа собралась через два дня.

Небольшой кабинет. Четыре человека. Ни одного лишнего.

Кроме меня были:

Андрей Михайлович Рубцов

— представитель отрасли, инженер, человек практики, с руками, привыкшими к металлу, а не к бумагам.

Вера Николаевна Соколова

— та самая женщина, с которой я работал раньше. Экономист. Программист. Слишком умная, чтобы быть удобной.

Сергей Иванович Тарасов

— аппаратчик среднего уровня, аккуратный, внимательный, опасный своей лояльностью системе.

Мы сидели за столом и смотрели друг на друга.

— Задача простая, — сказал Тарасов. — Найти узкие места и предложить решения.

— Простая, — хмыкнул Рубцов. — А последствия кто считать будет?

— Это не в нашей компетенции, — ответил Тарасов.

Я посмотрел на Веру.

Она молчала.

Работа началась быстро.

Слишком быстро, чтобы можно было притворяться, будто мы просто обсуждаем теорию. Цифры ложились на стол, схемы выстраивались, логика начинала проступать всё отчётливее.

И с каждым днём становилось ясно: если мы внедрим всё, что находим, пострадают конкретные люди.

— Этот участок надо резать, — сказал Рубцов однажды. — Иначе всё остальное бессмысленно.

— Там две тысячи человек, — заметила Вера.

— Там две тысячи лишних человек, — ответил он жёстко. — По отчётам.

Я смотрел на таблицы и понимал: он прав.

По цифрам — прав.

По логике — тоже.

— Есть альтернатива? — спросил я.

Вера посмотрела на меня.

— Есть, — сказала она. — Но она дороже и дольше.

— Насколько? — спросил Тарасов.

— На год, — ответила она. — И потребует перераспределения ресурсов.

Тарасов покачал головой.

— Это не пройдёт.

Тишина повисла тяжёлая.

Я знал, что сейчас момент выбора.

— Если мы оставим этот участок, — сказал я медленно, — система продолжит искажать данные. Любые дальнейшие решения будут неверными.

Вера посмотрела на меня так, будто я её ударил.

— Ты понимаешь, что говоришь? — спросила она тихо.

— Да, — ответил я. — Именно поэтому говорю.

— Там живые люди.

— Везде живые люди, — сказал я. — Вопрос в том, где их станет больше.

Это были страшные слова.

И я знал, что перехожу грань.

Решение приняли на следующий день.

Не мы.

Но на основании наших расчётов.

Через неделю Рубцов исчез.

Не арест.

Не скандал.

Его просто перевели. Далеко. Без права вернуться.

Вера пришла ко мне вечером.

— Ты знал, — сказала она. — Ты знал, чем это закончится.

— Я знал варианты, — ответил я.

— И выбрал.

Я не стал отрицать.

— Ты стал таким же, — сказала она. — Как они.

— Нет, — ответил я. — Я стал частью процесса.

Она посмотрела на меня долго.

— Это одно и то же, Лебедев.

Она ушла.

Поздно ночью