Криминалист 6 - Алим Онербекович Тыналин

две тысячи долларов перед частным кредитором, срок погашения в ноябре. Двадцать две тысячи серьезная сумма для врача с частной практикой, зарабатывающего, по оценке налоговой службы, около тридцати пяти-сорока тысяч в год.

Долг. Доступ к дигитоксину. Близость к семье. Близость к жене. Летний поселок, триста ярдов по пляжу.

Все складывалось в картину, простую и убедительную, как учебное пособие для начинающих следователей, врач-любовник, обремененный долгами, убивает мужа пациентки, чтобы получить деньги и женщину. Мотив, средство, возможность, три угла треугольника, замыкающегося на Фрейзере.

В четверг утром мы с Маркусом поехали к нему. Без предупреждения, без звонка, я хотел видеть первую реакцию, не отрепетированную, не отфильтрованную через адвоката.

Кабинет Фрейзера находился на Висконсин-авеню, 3340, второй этаж, над магазином антикварной мебели. Дверь с латунной табличкой: «Д-р Аллан Дж. Фрейзер, кардиолог. Прием по записи.»

Приемная маленькая, чистая, четыре стула с мягкими сиденьями, журнальный столик с номерами «Тайм» и «Лайф», на стене акварель с видом Чесапикского залива, парусник на закате. За стеклянной перегородкой сидела медсестра-секретарь, женщина лет сорока, в белом халате, поднявшая глаза от карточки пациента.

— У доктора Фрейзера прием до двенадцати. Вы записаны?

Я показал удостоверение.

— ФБР. Нам нужно пять минут. Срочно.

Медсестра побледнела, нажала кнопку интеркома, сказала что-то тихо. Через минуту дверь кабинета открылась.

Аллан Фрейзер. Сорок четыре года, среднего роста, худощавый, подтянутый, тело человека, следящего за собой, бегающего по утрам или играющего в теннис. Лицо продолговатое, загорелое, с резкими чертами, выступающие скулы, узкий подбородок, прямой нос.

Глаза темно-карие, умные, настороженные. Волосы черные, с ранней сединой на висках, зачесанные назад. Белый халат поверх голубой рубашки и темного галстука.

На нагрудном кармане вышитое имя и эмблема Американского общества кардиологов. В руке стетоскоп, снятый с шеи и зажатый между пальцами, как карандаш.

— Агенты? — Голос настороженный, но пока под контролем. — Проходите.

Кабинет средних размеров, светлый, с окном на Висконсин-авеню. Стол из светлого дерева, на нем электрокардиограф «Берт» с катушкой бумажной ленты, модель человеческого сердца из розового пластика в натуральную величину, разборная, с отделяющимися камерами и клапанами.

На стене дипломы, Пенсильванский университет, госпиталь Джонса Хопкинса, сертификат Американской коллегии кардиологии. Рядом фотография, молодой Фрейзер в белом халате, рядом с пожилым врачом, оба улыбаются, на заднем плане здание Хопкинса.

Книжный шкаф с медицинскими справочниками: «Харрисоновы принципы внутренней медицины», «Фармакология» Гудмана и Гилмана, «Электрокардиография» Фридберга. На подоконнике маленький кактус в горшке и семейная фотография, Фрейзер с женщиной и двумя детьми-подростками на берегу залива, все в купальных костюмах, загорелые, смеющиеся.

Я сел напротив Фрейзера, Маркус у двери, блокнот на колене. Достал из папки распечатку протокола Стэнфорда, две страницы, цифры, графики, на второй странице итоговая строка с концентрацией дигитоксина подчеркнута красным карандашом, и положил перед Фрейзером на стол, поверх пластикового сердца.

— Доктор Фрейзер, ваш пациент Чарльз Уэстон умер от отравления дигитоксином. Концентрация в ткани печени двести восемьдесят нанограмм на грамм. Втрое выше летального порога. Это не инфаркт и не сердечная недостаточность. Это убийство.

Фрейзер посмотрел на распечатку. Потом на подчеркнутое число. Потом на меня.

Цвет ушел с его лица в три секунды, загар остался, но кожа под ним стала серой, как оштукатуренная стена. Зрачки расширились.

Стетоскоп выпал из пальцев и упал на стол с глухим металлическим стуком. Рука, потянувшаяся подобрать его, промахнулась на дюйм, мелкий тремор, непроизвольный, адреналиновый.

Не та реакция, которую показывает виновный. Виновный готовится, репетирует, контролирует лицо, как Маргарет Уэстон в гостиной с хризантемами. Виновный бледнеет, но не роняет стетоскоп. Фрейзер реагировал как человек, получивший удар наотмашь, не защита, а шок.

Но шок мог быть и другим: не «меня раскрыли», а «это правда и я ни при чем, но мне конец».

— Двести… двести восемьдесят? — Голос осекся. Он откашлялся, взял распечатку, стал читать, быстро, глазами перебегая со строки на строку. Руки тряслись, бумага дрожала. — Радиоиммуноанализ… тритиевая метка… антитела к дигитоксину… — Он поднял голову. — Кто делал анализ?

— Доктор Уильям Стэнфорд, фармакологический факультет Джорджтаунского университета.

— Стэнфорд. — Фрейзер закрыл глаза на секунду. — Я читал работы Стэнфорда. Метод надежный. Если он получил двести восемьдесят… — Открыл глаза. — Агент Митчелл, я никогда не выписывал Чарльзу дигитоксин. Никогда. У него не диагностирована аритмия, не диагностирована сердечная недостаточность, нет ни одного показания для назначения сердечных гликозидов. Проверьте мой рецептурный журнал, каждый рецепт подотчетен аптечному совету, каждый экземпляр хранится. Я выписываю дигитоксин трем пациентам, все трое, подтвержденная фибрилляция предсердий, стандартные дозы, стандартный контроль.

Он говорил быстро, сбивчиво, слова наползали друг на друга, не речь подготовленного лжеца, а сбивчивая скороговорка напуганного человека, видящего, как рушится здание, в котором он живет.

— Доктор Фрейзер, — сказал я ровно, — вы единственный врач, регулярно посещавший Уэстона на дому. Вы имеете доступ к сердечным гликозидам через рецептурную практику и любую больничную фармацию. У вас долг в двадцать две тысячи долларов с погашением в ноябре. И у вас близкие отношения с вдовой Маргарет Уэстон, три лета подряд на Чесапикском заливе, коттедж в трехстах ярдах от ее дома.

Фрейзер смотрел на меня. Лицо серое, на лбу выступили капли пота, мелкие, блестящие, на границе волос. Он достал из кармана халата носовой платок, промокнул лоб. Руки все еще дрожали.

— Я должен дяде, Ричарду Фрейзеру, — сказал он. — Семейный заем. Я купил участок в Виргинии, хотел строить загородный дом для семьи. Дядя одолжил, без процентов. Это проверяемо, у нотариуса есть копия расписки.

— Летний поселок?

— Чарльз порекомендовал «Бэй Хейвен» три года назад. Хорошее место, спокойное, рядом с заливом. Моя жена и дочь ходят под парусом, дети дружат с детьми соседей. Я снимаю коттедж на два месяца, июль и август. — Он помолчал. — Я дружу с семьей Уэстонов двенадцать лет. Маргарет… миссис Уэстон, пациентка моей жены, стоматолога, мы знакомы по кругу. Барбекю, рождественские открытки, день благодарения за одним столом. Обычная вашингтонская дружба. Ничего более.

— Нам известно о письмах, найденных мужем в шкатулке миссис Уэстон, — сказал я. — Подписанных инициалами «А. Ф.».

Фрейзер замер. Не побледнел сильнее, некуда, но замер, и на лице появилось выражение, какого я не ожидал.

— Письма? — повторил он. — Какие письма? Я не писал Маргарет никаких… — Он осекся. Лицо изменилось, чем-то другим, медленным, тяжелым. Осознанием. — «А. Ф.»… — произнес он тихо.

Молчание.

— Я хочу адвоката, — сказал Фрейзер.

Я кивнул.

—