Криминалист 6 - Алим Онербекович Тыналин

Мы вышли из кабинета. В приемной медсестра смотрела на нас широко открытыми глазами, забыв про карточку пациента.

За стеклянной перегородкой ждали двое пожилых людей с журналами на коленях, видимо, следующие по записи. Обычный рабочий день в кардиологическом кабинете, нарушенный двумя мужчинами в костюмах и удостоверениями ФБР.

В коридоре, у лестницы, я остановился и достал из кармана записную книжку с номерами. Нашел контакт агента балтиморского отделения, Торренса, того самого, молчаливого, с усами.

— Маркус, позвони Торренсу. Негласное наблюдение за Фрейзером, начиная с сегодняшнего дня. Не арест, не задержание, только наблюдение. Куда ездит, с кем встречается, кому звонит. И попроси Томпсона одобрить запрос в аптечный совет округа Колумбия, рецептурные журналы Фрейзера за последние шесть месяцев.

Маркус кивнул и пошел к таксофону в вестибюле на первом этаже.

Я остался у окна на лестничной площадке, смотрел на Висконсин-авеню внизу, машины, пешеходы, витрины магазинов, желтые листья на тротуаре. Сентябрьский полдень, солнце еще теплое, но тени длиннее, чем в августе, и воздух прохладнее, и в нем уже чувствуется то легкое дыхание осени, от которого хочется застегнуть пиджак.

Фрейзер напуган. Фрейзер потрясен. Фрейзер потребовал адвоката, это нормальная реакция врача, карьере которого угрожает обвинение в убийстве пациента. Но одно выражение, «какие письма?», прозвучало не как ложь. Прозвучало как будто он и в самом деле был удивлен.

Томпсон одобрил наблюдение через час, один звонок по внутреннему телефону, тридцать секунд, «делай». Аптечный совет принял запрос и обещал предоставить рецептурные журналы к пятнице. Телефонные записи Фрейзера запросили через прокурора округа Колумбия по стандартной процедуре, ордер, подпись судьи, копия оператору «Чесапик энд Потомак Телефон Компани».

Три дня ушли на проверку. Три дня, в течение которых картина выглядела убедительно, и я почти не сомневался, что у Фрейзера есть мотив, средство и возможность, замкнутый треугольник.

Томпсон спрашивал каждое утро: «Есть?» Я отвечал: «Собираем.» Чен в подвале держал образцы тканей Уэстона в холодильнике, готовый к повторному анализу, если понадобится. Дэйв продолжал копать по Маргарет, изучал банковские счета, телефонные записи, контакты.

В понедельник утром рецептурные журналы клиники Фрейзера пришли из аптечного совета. Толстая папка, шесть месяцев выписок, каждый рецепт на контролируемый препарат дублировался в трех экземплярах: врачу, аптеке, совету. Бумажная работа семьдесят второго года, никаких компьютеров, никаких электронных баз, только рукописные бланки, подписи, печати.

Маркус разложил журналы на столе конференц-зала и начал сверять. Методично, строка за строкой, страница за страницей, дата, имя пациента, название препарата, дозировка, количество, подпись врача, номер аптеки. Маркус работал как машина, без перерывов, без спешки, с карандашом в одной руке и списком пациентов Фрейзера в другой.

К обеду закончил. Подошел к моему столу, положил журнал и лист с пометками.

— Дигитоксин выписывался трем пациентам, — сказал Маркус. — Элеонора Прайс, семьдесят один год, мерцательная аритмия. Говард Стэнтон, шестьдесят восемь лет, хроническая сердечная недостаточность. Рут Коэн, семьдесят пять лет, пароксизмальная тахикардия. Все трое живы, все трое получали стандартные дозы, ноль целых один миллиграмм в сутки, раз в месяц рецепт на тридцать таблеток. Ни одной лишней выписки, ни одного несоответствия между рецептом и аптечной записью. Ни один рецепт не выписан на имя Уэстона.

Я кивнул. Ожидал, но надеялся на другое.

— Телефонные записи?

— Пришли утром, — Маркус достал из папки распечатку — длинный рулон бумаги, напечатанный компьютером телефонной компании, столбцы цифр, дата, время, набранный номер, продолжительность. — Последний звонок Фрейзера на домашний номер Уэстонов, второго августа, длительность три минуты двенадцать секунд. За месяц до смерти. Больше звонков на этот номер нет. Ни одного.

— Три минуты, — сказал я. — О чем можно говорить три минуты?

— Поздравление с днем рождения, — сказал Маркус. — Маргарет Уэстон родилась первого августа. Фрейзер позвонил на следующий день.

День рождения. Три минуты. Поздравил и повесил трубку. Не похоже на любовника, звонящего тайком, любовники звонят чаще, дольше, в необычное время, из автоматов, а не из кабинета, где медсестра видит каждый номер.

Оставался долг. Двадцать две тысячи.

Дэйв дозвонился до кредитора, Ричарда Фрейзера, семьдесят один год, дядя по отцовской линии, пенсионер, живет в Филадельфии. Разговор был короткий.

Да, одолжил племяннику двадцать две тысячи на земельный участок. Нет, без процентов, семейное дело. Расписка у нотариуса, контора «Голдстайн энд Уэбб» на Уолнат-стрит. Дэйв проверил, расписка существует, датирована мартом семьдесят первого, полтора года назад, задолго до смерти Уэстона.

И последнее, алиби. Фрейзер утверждал, что ездил на конференцию.

Дэйв проверил, это была Ежегодная конференция Американского общества кардиологов, Чикаго, «Хилтон» на Мичиган-авеню, с двенадцатого по семнадцатое сентября. Фрейзер зарегистрирован как участник, выступал с докладом четырнадцатого, счет из отеля на шесть ночей, с двенадцатого по восемнадцатое.

Посещение подтверждено тремя коллегами, с которыми Дэйв поговорил по телефону. Шесть дней из последних шести недель жизни Уэстона Фрейзер провел в Чикаго.

Если отравление хроническое, а двести восемьдесят нанограммов предполагают регулярное введение малых доз на протяжении нескольких недель, а не однократное, то Фрейзер физически не мог вводить яд шесть дней из этого периода.

Я сидел за столом в конференц-зале и смотрел на аккуратные стопки документов, разложенные Маркусом, рецептурные журналы слева, телефонные записи в центре, финансовые справки справа. Три стопки. Три линии расследования, ведущие к одному человеку, и все три упирающиеся в стену.

Фрейзер чист. Долг семейный. Телефон молчит. Рецепты в порядке. Алиби на шесть дней. Три дня потрачены на человека, чья единственная вина в том, что он лечил пациента и жил по соседству летом.

— Снимаем наблюдение, — сказал я. — Возвращаем рецептурные журналы.

Маркус кивнул. Без комментариев, без «я же говорил» или «что дальше». Маркус не комментировал ошибки, ни свои, ни чужие. Собрал журналы, убрал в коробку, вынес.

Я закрыл папку Фрейзера. Отодвинул на край стола, к стопке закрытых дел.

Потом открыл блокнот. Тот самый, с записями первого визита к вдове, коричневая обложка, исписанные страницы, карандашные пометки на полях. Перелистал до последней записи, сделанной в прихожей дома на Тилден-стрит, когда завязывал шнурок ботинка и увидел кухонное окно. Мелкий почерк, торопливый, написанный на ходу:

«Наперстянка на подоконнике. Декоративная?»

Я подчеркнул «декоративная» и поставил рядом вопросительный знак. Потом второй.

Потом достал справку Дэйва по Маргарет Уэстон, лежавшую в общей папке, и перечитал раздел «образование и трудовая биография». Строка, на которую раньше не обратил внимания, мелькнувшая среди