Криминалист 6 - Алим Онербекович Тыналин

В час дня я забрал ордер у Финча. Две страницы, подписанные судьей Ридом синими чернилами, с печатью федерального суда. Объект обыска жилой дом по адресу четыре тысячи двести восемнадцать Тилден-стрит, район Кливленд-Парк. Основание подозрение в умышленном убийстве с применением ядовитого вещества, статья восемнадцать Уголовного кодекса США, параграф тысяча одиннадцать.

К дому Уэстонов мы подъехали в половине третьего. Я, Маркус с криминалистическим чемоданом, Дэйв и двое агентов из вашингтонского офиса, Стюарт и Якобсон, оба в темных костюмах, оба молчаливые, как положено при арестах.

Тилден-стрит тихая улица в Кливленд-Парке, зеленая, с высокими дубами вдоль тротуаров. Дома трехэтажные, кирпичные, постройки двадцатых-тридцатых годов, с аккуратными палисадниками и флагштоками у входа. Район дорогой, спокойный, из тех, где соседи знают друг друга по именам и здороваются по утрам у почтового ящика.

Я позвонил в дверь. Подождал. Позвонил второй раз.

Маргарет открыла через минуту. На ней темно-синий халат, волосы убраны, в руке чашка чая. Увидела нас пятерых на пороге, Маркуса с металлическим чемоданом, Стюарта с папкой, и замерла на секунду. Потом опустила глаза на документ, который я протягивал.

— Федеральный ордер на обыск и арест, миссис Уэстон. — Я говорил ровно, не повышая голос. — Прошу вас отойти от двери.

Она прочла ордер. Медленно, строчку за строчкой, придерживая бумагу обеими руками. Чашка чая стояла на комоде у входа, я слышал, как она тихо звякнула, когда Маргарет поставила ее, не глядя.

— Войдите, — сказала она.

Маркус сразу прошел в кухню. Я слышал, как он открывает чемодан, щелкают застежки. Дэйв направился в гостиную. Коллинз и Хейс остались у входа.

Я остался с Маргарет в прихожей.

Она стояла у стены, прямая, руки сложены перед собой. На улице шумел ветер в дубах, где-то в соседнем квартале кто-то запускал газонокосилку, монотонный гул осеннего воскресенья в пригороде.

Через полчаса Маркус вышел из кухни. В руках бумажный пакет для вещественных доказательств, запечатанный, с надписью от руки.

— Стеклянная банка, — сказал он негромко. — За холодильником, на нижней полке. Темно-коричневая жидкость, запах характерный. И медицинский учебник в подвале, закладка на гликозидах. Пометки на полях карандашом.

Я кивнул. Повернулся к Маргарет.

— Маргарет Элизабет Уэстон, вы арестованы по подозрению в умышленном убийстве Чарльза Рэндольфа Уэстона. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если у вас нет адвоката, он будет назначен судом. Вы понимаете свои права?

— Понимаю, — сказала она тихо.

Коллинз подошел с наручниками. Маргарет сама протянула руки вперед, запястья тонкие, на правой руке браслет из желтого золота. Металл щелкнул. Она не вздрогнула.

Я взял ее под локоть и повел к двери. На ступенях она остановилась. Посмотрела на улицу, на дубы с пожелтевшими листьями, на соседский дом напротив, на осеннее вашингтонское небо, низкое, серо-голубое, с рваными облаками. Постояла секунды три. Потом сошла со ступеней и пошла к машине.

На заднем сиденье «Форда», когда Дэйв сел рядом с ней и закрыл дверь, она сказала, не мне, не Дэйву, а просто в пространство:

— Он собирался уйти. После двадцати четырех лет брака.

Я сидел на переднем сиденье. Завел двигатель.

Больше она не сказала ничего до самого федерального изолятора на Д-стрит, все двадцать минут по осеннему Вашингтону, мимо Рок-Крик-Парка с желтеющими кленами, мимо зоопарка, мимо Адамс-Моргана с его витринами и запахом жареного с уличных лотков, мимо утреннего города, который жил своей обычной жизнью и не знал ничего ни о Маргарет Уэстон, ни о дигитоксине, ни о двадцати четырех годах брака, закончившихся стеклянной банкой за холодильником.

* * *

Вечер выдался прохладным, первым по-настоящему осенним вечером в Вашингтоне. Я заехал за Николь в половине восьмого.

Она вышла к машине минута в минуту. Темные брюки, короткая замшевая куртка цвета табака, волосы распущены по плечам. Без сумки, только ключи в руке. Открыла дверцу «Форда», села, бросила ключи в карман куртки.

— Опоздал на тридцать секунд, — сказала она с улыбкой.

— Светофор на М-стрит.

— Принято.

Она пристегнулась и посмотрела вперед. Я тронулся с места.

Кинотеатр «Апфронт» на Коннектикут-авеню светился неоновой вывеской на полфасада, красно-желтой, в стиле, который был модным лет десять назад и с тех пор никуда не делся. У касс очередь человек в пятнадцать, в основном пары и компании молодых, несколько мужчин постарше в одиночку.

На афишном стенде у входа черно-белая фотография, Берт Рейнольдс с луком, напряженное лицо, деревья за спиной. «Избавление». Рейтинг R, Уорнер Бразерс.

Я взял два билета в кассе, три доллара пятьдесят за оба. Кассир, девица с начесом, сунула билеты в окошко, не глядя.

Зал большой, мест на триста, заполнен примерно наполовину. Мы сели в середине, ряд двенадцатый. Кресла обиты красным плюшем, в подлокотники вмонтированы маленькие металлические пепельницы. Пожилая пара рядом с нами уже курила, женщина «Салем», мужчина «Кэмел» без фильтра. Дым тянулся к потолку тонкими нитями.

Погас свет. Пошли рекламные ролики, «Кока-Кола», реклама местного магазина электроники на Висконсин-авеню, трейлер нового фильма с Клинтом Иствудом. Потом началась картина.

Я уже видел «Избавление», давно, в прошлой жизни. На мой взгляд, неплохо.

Сейчас я смотрел его иначе.

Николь сидела прямо, не откидываясь на спинку. Смотрела не мигая. Когда Берт Рейнольдс выходил на позицию с луком, она наклонилась чуть вперед.

— Красиво стреляет, — сказала она тихо, не поворачиваясь ко мне. — Но медленно.

— Зато бесшумно.

— Мне нравится, когда выстрелы слышно.

Больше мы не разговаривали до самых титров.

После сеанса вышли на Коннектикут-авеню. Воздух прохладный, градусов шестьдесят, не больше, пахло осенними листьями и выхлопными газами. На билборде напротив кинотеатра ковбой «Мальборо» смотрел в даль поверх наших голов. На тротуаре людно, после сеанса народ расходился по барам и ресторанам.

— Проголодалась? — спросил я.

— Да.

Мы перешли улицу и зашли в бар через дорогу, темный, с деревянными панелями на стенах, низкими потолками и запахом пива и жареного лука. В углу джукбокс «Wurlitzer», из него негромко играло что-то из Кэрол Кинг, «Tapestry», пластинка семьдесят первого года, видимо любимая у хозяина заведения. Мы заняли угловую кабинку.

Официант, молодой парень с бакенбардами, принес меню, одна ламинированная страница, стейки, бургеры и салаты. Николь закрыла меню через десять секунд.

— Бурбон «Уайлд Таркей», стейк