Янтч - Майлз Нортон

Время спустилось в густой, тягучий туман. Часы, должно быть, пробили несколько раз, но их звон тонул в вате тишины. Единственным свидетельством прошедшего урагана были осколки фарфора от чайника, разбросанные по кафелю, как блестящие осколки льда. Вспышка была короткой и яростной. Слепой, животный бросок – и чайник врезался в стену, разлетевшись на десятки острых осколков. Теперь и его не было.

Джон замер, прислушиваясь к тишине. Дыхание, еще недавно хриплое и прерывистое, начало выравниваться. «Всё позади», – пронеслось в голове хрупкой, обманчивой мыслью.

Его взгляд, блуждающий и пустой, наткнулся на треснувшее зеркало над раковиной. Паутина трещин расходилась от центра, дробила его отражение на десятки искаженных, безумных ликов. И в этом хаосе из стекла и теней ему внезапно вспомнился вчерашний звонок. Тихий, спокойный голос в трубке. Обещание.

Он отполз от осколков, как раненый зверь, прополз под своим разбитым отражением и свалился на кровать. Пружины жалобно взвизгнули. Он лежал на спине, уставившись в потолок. Единственным желанием, жгучим и простым, было одно: чтобы его не трогали. Никто. Никогда.

Это желание стало последней мыслью, черной дырой, которая засосала всё остальное. Он не спал. Время расползлось, как чернильная клякса на промокашке, смешав темноту за окном с темнотой под веками. И сквозь эту густую пустоту то и дело пробивался один и тот же звук: призрачный, леденящий хруст картона. Он вскидывался, сердце колотилось о ребра, но вокруг была лишь тишина и собственное прерывистое дыхание. Так, в мучительных всплесках псевдободрствования, и прошла ночь, пока за окном не заскулил первый мусоровоз, возвестивший не рассвет, а просто наступление утра – серого, безрадостного, неизбежного.

С трудом поднявшись, он сбросил с себя халат – эту запачканную, липкую кожу прошлой ночи. Механическими движениями он натянул старые трусы из шкафа, накинул на плечи мятую сорочку. Пальцы, всё еще предательски дрожа, скользили по полкам в полумраке, обходя знакомые предметы на ощупь. Он искал не видя, не думая. Отыскивал маленький, холодный флакон с успокоительным, которое погрузит его в пустоту и, наконец, оставит в покое.

Пальцы наткнулись на прохладный, знакомый пластик. Баночка. Он выдернул ее из темноты шкафа, не глядя и с трудом открутил крышку, сорвав резьбу. Белые капсулы, похожие на бледные таблетки от головной боли, с шелестом высыпались ему в ладонь. Он не считал. Какая разница – пять, десять, пятнадцать? Лишь бы прекратить этот адский барабанный бой в груди. Лишь бы выжечь из памяти тот немой, стеклянный взгляд, что застыл в растаявшем воске.

Он запрокинул голову и закинул горсть в рот. Сухие капсулы прилипли к нёбу и языку. Горький привкус крахмала тут же заполнил всё. Он сглотнул с усилием, протолкнув их комком по пищеводу одним мучительным спазмом.

Отвлечься. Дела. Встречи сегодня.

Он попытался зацепиться за эти якоря нормальной жизни: расписание, цифры, всё, что было до этого. Но тело взбунтовалось. Его начало трясти мелкой, неконтролируемой дрожью, будто изнутри ломил сильнейший озноб. Холодный, липкий пот проступил на спине и груди, моментально пропитав тонкую ткань сорочки. Она прилипла к коже. Вторая ледяная кожа, напоминающая о слабости.

Каждая попытка мыслить о бизнесе, о контрактах разбивалась об один и тот же образ. Нечеткий, расплывчатый, но от этого не менее жуткий. Не восковая голова. Нет. Просто коробка. Обычная деревянная коробка. Она стояла перед ним, в центре сознания, – немой и неумолимый укор. И он понимал, что никакие таблетки не сотрут ее оттуда.

До встречи оставался час. Ровно шестьдесят минут, которые отделяли его от мира галстуков, рукопожатий и дежурных улыбок. Он распахнул дверцу шкафа.

И замер.

Внутри, безупречные и безжизненные, висели несколько шикарных костюмов. Белоснежные сорочки, выстроенные в безупречный ряд, блестели начищенными запонками. Но за этим фасадом успеха, бутафорским музеем его жизни, сквозь стройные ряды галстуков ему ухмылялось оно.

Его собственное лицо. Бледное, как полотно, с губами, растянутыми в неестественной, жуткой усмешке. Глаза, пустые и блестящие, как у куклы, смотрели прямо в него, видя насквозь.

Джон замирает, всматриваясь в темноту шкафа. Ему кажется, что тени между костюмами словно сложились в знакомые черты. Он почти слышит призвук собственного голоса – но это всего лишь скрип старого шкафа, слившийся с бешеным стуком его сердца в ушах. Он не слышит, а чувствует этот приказ на уровне животного инстинкта. Фраза «БЕГИ, ДЖОН!» не звучит, а вспыхивает в его мозгу как собственная паническая мысль.

Сердце остановилось, а потом рванулось в бешеной пляске. Ледяная игла вонзилась в основание черепа. Не думая, не рассуждая, он отшатнулся, вжавшись спиной в косяк двери.

Он не просто вспомнил. Он видел его снова. Тот образ, что должен был растаять в стоке.

Он снова здесь.

Краем глаза, на мгновение поймав движение, он увидел его. Свое отражение на полированной, темной поверхности двери в спальню. Искаженное, размытое, словно под водой. Говорило что-то. Губы двигались в полной тишине комнаты, сливаясь с собственным прерывистым дыханием.

– Джон… – прошелестело отражение, и голос был похож на скрип несмазанной петли. – Ты помнишь, что обещал?

В висках у него застучало. Воспоминание ударило, как молоток по стеклу. Не голос, а взрывная волна из прошлого. Он вспомнил тот самый детский крик, собственный, который он давил в себе годами. Он не услышал его – он снова его почувствовал в горле, как раньше. Эхо этого крика прокатилось по его сознанию, сметая всё на своем пути. Это был голос маленького Рики.

Отражение в двери медленно улыбнулось. Улыбкой, полной леденящего душу торжества и насмешки. Оно приблизилось. Его черты стали четче, почти выступили из дерева.

Он не выбирал. Он схватил первые попавшиеся джинсы и темное, безликое худи – униформу беглеца, которая должна была стереть его с лица этого города. Не оглядываясь, не думая, он вылетел из квартиры.

Его кроссовки глухо стучали по бетонным ступеням паркинга. Эхо отскакивало от потолка, низкого и давящего. Воздух пах остывшим металлом и страхом.

В углу, подыхая под слоем пыли, ждал его черный Escalade. Не автомобиль, а бронированное убежище на колесах. Он рванул дверь, запрыгнул внутрь, захлопнул. Тишина салона, густая, как вата, длилась ровно до того момента, пока палец не вонзился в кнопку стартера.

Где-то впереди, под капотом, мир взорвался. Глухой, басовитый рык шестилитрового зверя разорвал тишину паркинга, отозвавшись грохотом в грудной клетке. Белый свет фар выжег в темноте туннель.

Не глядя в зеркала, выжав сцепление, он рванул с места. Шины чуть взвыли по бетону. Черный монстр ринулся