Большое тёмное небо - Дин Кунц

и психолог. Он предполагал, что осмысленные совпадения показывают: коллективное сознание по крайней мере отчасти создаёт реальность. Мы вместе делаем реальность, а следствие может предшествовать причине — в таком духе.

— Звучит как куча лошадиного дерьма, — сказал Спондоллар.

— Да, не правда ли? Вот пример, который мне нравится. Эдгар Аллан По написал историю о кораблекрушении, в которой голодные моряки убили и съели юнгу по имени Ричард Паркер. Спустя пятьдесят лет произошло кораблекрушение, пугающе похожее на рассказ во всех деталях, — и голодные моряки убили и съели юнгу по имени Ричард Паркер. Сотни тысяч людей читали этот рассказ за эти пятьдесят лет и ужасались. Возможно ли как-то так, что бессознательно они приснили эту историю в ткань реальности?

Спондоллар нахмурился.

— Как, чёрт возьми, такое вообще может быть?

— Без понятия. Я не знаю механизма. Просто размышляю.

— Ты странный сукин сын.

— Да. Мне уже так говорили.

Когда незнакомец убрал фотографию и собрал подписанные документы, певчие птицы принялись славить яркие, сливочно-персиковые облака.

Пение птиц опечалило Спондоллара, потому что до него наконец дошло: в его жизни больше никогда ничего не будет таким, как прежде. В другие утра он сидел на этом дворике с пневматической винтовкой, сбивая птиц на ветках, а иногда — даже в полёте. Его оружие уничтожили вместе с домом и всем, что в нём было. Он мог купить новую пневматику, и в Аризоне тоже будут птицы, но это уже никогда не будет тем же самым.

5

Каждую ночь на протяжении трёх недель Джоанне Чейз снился «Шелест ив» — и само ранчо, и рощи деревьев, в честь которых его когда-то назвали. Хотя ни одна из этих выдумок её спящего разума не превращалась в кошмар, все они были зловещи и наполняли её предчувствием, которое держалось и после пробуждения. Сны происходили в густой ночи или в сумерках, или в лиловой дневной тени леса, что, словно вечнозелёное море, подступал к северной и восточной кромке травяной прерии, составлявшей большую часть владений.

В этих снах она всегда была ребёнком: иногда — совсем маленькой, лет шести, иногда — кажется, девяти, то есть ровно такого возраста, в котором она прожила на ранчо свой последний год. Семь ночей подряд были только деревья и маленькая Джоанна: она то бродила среди них, то спешила, пробираясь под душистыми лапами и лиственными ветвями. Шелестящие деревья, шуршащие деревья, шепчущие деревья…

Спустя неделю, когда сны не думали прекращаться, в них появились животные: огромные стаи сизых голубей, пролетающих через хвойные в последнем оранжевом свете дня; табун вапити, окружающий её, пока она идёт вместе с ними сквозь туманные сумерки. Часто вокруг неё кишела стая койотов с глазами-фонариками, под луной — отполированной жемчужиной; и хотя общее ощущение было зловещим, угрозу она чувствовала не от этих созданий, а от чего-то неизвестного — в звёздных токах глубокой, прохладной ночи.

Она не просыпалась в тревоге от этих странных картин, пока в них не вошёл медведь-гризли. Иногда она встречала его в сумеречном лесу — он высился на восемь футов, переваливаясь, шёл по просеке между деревьями, параллельно оленьей тропе, по которой следовала Джоанна. Мокрые чёрные ноздри у него раздувались — чтобы лучше уловить её запах, — а глаза мерцали золотым светом, пока он наблюдал за ней.

Ранним утром в четверг, шестого августа, в очередной сотканной из сна фантазии, когда она срывала полевые цветы на склоне холма ярдах в ста за конюшнями, а солнце — апокалиптически красный шар — балансировало на линии горизонта у неё за спиной, протяжное, живое фырканье заставило её поднять взгляд от пёстрого буйства лепестков — и увидеть, что медведь возвышается над ней в каких-нибудь пятнадцати футах. Она была маленькой девочкой, лет семи, а гризли — огромный, возможно, раз в двадцать тяжелее её, с когтями в четыре дюйма, способными убить одним взмахом. Как и при встрече с костлявыми койотами, она не боялась этого существа — не во сне; наоборот, улыбнулась ему и протянула букет. Медведь наклонил голову, словно она была чем-то необычным в его опыте, задачей, которую надо разгадать. Когда он не шагнул навстречу, она медленно пошла к нему, держа перед собой цветы. Исполин поднял голову и издал дикий звук — наполовину уханье, наполовину дребезжащий гудок, — и этот звук раскатился над равниной. Она шла дальше, её хрупкая тень скользила по траве, пока она не оказалась в нескольких шагах от чудовищной фигуры, подняла букет выше — и тогда медведь…

Джоанна проснулась, вскрикнув от испуга. Она села в постели, откинула одеяло, вскочила на ноги и застыла, дрожа.

Обычно она спала в темноте, но в последнее время оставляла дверь в ванную приоткрытой, и оттуда на красно-чёрный ковёр навахо ложилась простая геометрия бледного света. В комнате царили тени, но ни одна не была достаточно глубокой, чтобы скрыть злоумышленника.

Она спала в футболке и трусиках, под тонким покрывалом и простынёй: в комнате не было холодно. Озноб, покрывший кожу гусиной кожей, был ответом на сон, а не на температуру воздуха.

За более чем девять лет в «Шелесте ив» ей ни разу не угрожало ни одно животное — ни койот, ни медведь, ни даже одна из гремучих змей, которые там были обычным делом. Яркость этих снов и сила реакции на них не имели отношения к угрозам, которые ей приходилось переживать. И всё же, хотя гризли она видела только на фотографиях, Джоанна понимала, почему именно этот зверь — если не остальные — мог преследовать её во снах.

Часы на тумбочке показали время, которое она не хотела признавать: 2:40 ночи. Когда она окончательно выныривала из таких снов, снова заснуть уже не могла. Это будет ещё одна ночь, когда она поспит меньше пяти часов.

Телевизор не был включён. Она не знала, почему вообще подумала, что он мог бы работать.

Она натянула йога-штаны и, босиком, прошла по дому в кабинет, по пути зажигая лампы.

В эти часы потерянного сна Джоанне хотелось кофе: с корицей, добавленной в молотый порошок перед завариванием, и затем — чёрного, не потому что он нужен был, чтобы не уснуть, а потому что запах и вкус напоминали ей утро в «Шелесте ив», кухню и мать, которую она потеряла в девять лет — в том же году, когда лишилась и отца. Мать, Эмелия, пила кофе именно так, и Джоанне позволяли свою чашку