Городской голова. Том 3 - Роман Тард

— Я Залесского завтра позову запиской.

— Краснов, Вебер — через день после Залесского. Серафим — на воскресной литургии можно договориться короткой репликой, я с ним сам согласую. Кашин — у меня через Цукермана канал, Цукерман уважает Кашина и у Кашина уважает то, что Кашин закрыл дело зубовское прошлой весной без огласки. Я к нему зайду в понедельник, вопрос формально оформим во вторник.

— Срок?

— К пятнадцатому февраля ответ должен лежать в Казани. Значит — пакет из Бережанска отправляем шестого. Значит — у нас три недели на сбор и два дня на оформление. В график вписываемся без напряжения.

Я кивнул.

— Тогда план на неделю: Залесский, Краснов, Вебер — до воскресенья; Серафим — на воскресной службе и в ризнице; Кашин — в понедельник через Цукермана. К середине следующей недели — все пять бумаг у нас. Вторую неделю — чистовое оформление. Третью неделю — пакет у меня, лично сдаю в среду двадцать шестого.

— Согласен.

Белкин взял со стола перчатки (уже тёплые — за разговор отогрелись), надел.

— До понедельника, Павел Андреевич.

— До понедельника.

Ушёл. Сани отъехали — я услышал в окно скрип полозьев по свежему снегу. Лошадь у Белкина ходит неторопливо, аккуратно, как он сам.

Вечером седьмого января я один в кабинете дома на Соборной. Глафира уже подала ужин — Николай ужинал отдельно, он у гимназического товарища Климова засиделся с геометрией, придёт к десяти. Аграфена сегодня у себя. Прохор внизу, сидит в прихожей с книжечкой (Прохор недавно начал читать, купил у Сапожникова за семь копеек переводной роман в бумажной обложке, читает по слогам, но упорно).

На моём столе — две вещи. Копия представления из Казани. И большая зелёная тетрадь.

Тетрадь я открыл на свежем развороте. Почерк ещё не стёрся с декабрьской последней записи — через страницу от неё, свежей строкой, вывел:

3 января 1882 г. Второй тур начался. Имена подписантов: Б. (вексель), Ш. (отсрочка кредита), С. (обещание разрешения на лавку). Все через Трофимова. Копия представления получена 6-го, неофициально, от М. П. Срок — 15 февраля. Пять бумаг к сбору, распределены с Белкиным. План — пакет в Казани шестого февраля.

Перо остановилось. Я поднял голову.

На Соборной за окном — фонарь у собора. Один из тридцати, что зажжены в декабре. Горит ровно, без колебаний, жёлтое пятно на чёрном фоне снега и фасадов. Керосина по смете хватает до апрельского пополнения; Ермолай-фонарщик приходит к фонарям раз в неделю, в среду, и меняет фитили. Фонарь у собора — второй, после того, что на углу Соборной и Сретенской.

Я посмотрел на этот фонарь минуту, может быть, две.

Потом опустил голову к тетради и приписал ещё одну строчку — мельче, без даты, в стороне от рабочей записи:

Ждал этого удара спокойно. Это — не характер и не выдержка. Это — результат года работы. Год назад не смог бы.

Закрыл тетрадь. Погасил одну из двух керосиновых ламп, оставил на столе только ближнюю. За окном — минус пятнадцать, по оценке (у нас термометра нет, но к январю я научился определять температуру по инею на оконном стекле и по характеру скрипа снега под ногой Прохора во дворе).

Утром, в субботу восьмого января, я написал Залесскому записку.

Василию Алексеевичу Залесскому. Прошу Вас зайти ко мне в управу в удобное для Вас время в ближайшие дни. С уважением, Стрешнев.

Сложил в конверт. Запечатал сургучом без оттиска (печать управы на такую записку ставить не полагается — она частная, не служебная). Передал Прохору.

— В гимназию, Семёну Иванычу-швейцару. Записку отдать Василию Алексеевичу Залесскому лично, в руки. Если его в учительской нет — оставить у Семёна Иваныча под роспись. Ответа ждать не надо, даже если предложат.

— Понял, Павел Андреевич.

Прохор ушёл. Гимназия от управы в четверти версты — по Дворянской до угла, потом направо по Гимназической. Пешком четверть часа туда, четверть обратно; если задержится — значит, Семён Иваныч пригласил погреться. Я на это рассчитывал.

Прохор вернулся через час и сорок минут.

Вошёл в кабинет — шапку под мышкой, сапоги обтряхивал у порога (Сычёв недовольно посмотрел из коридора, но ничего не сказал — Сычёв за девять месяцев научился, что Прохор в управе — не писарский элемент, а элемент семейный, и выгонять его за снег на половицах не стоит).

— Докладывать можно, барин?

— Докладывай.

Прохор встал у стола. Переступил с ноги на ногу.

— Василия Алексеевича в учительской нет. Болеют с четверга, третий день, простуда, кашель, не встают. Записку оставил Семёну Иванычу, под роспись в его книжке. Семён Иваныч расписался, обещал передать Василию Алексеевичу в понедельник утром — в понедельник Залесский, если встанет, в гимназию придёт за жалованьем за декабрь, которое не успел в прошлый понедельник забрать.

— Хорошо.

— А ещё, барин, разрешите доложить. — Прохор переложил шапку под другую мышку. — Я, когда в гимназии был, сидел в каморке у Семёна Иваныча, грелся — у меня сапоги прохудились, правый каблук в пятницу почти отвалился, я его бечёвкой примотал, но промок по дороге, ноги стало подмораживать. Семён Иваныч пригласил попить чаю, у него самовар тихо кипит.

— Выпил чаю?

— Выпил. Семён Иваныч прошлого года сестру выдал замуж — во Второе Заводское, за плотницкого сына. Плотницкий сын — мастер, у него подряд на церковь в соседнем селе. Семён Иваныч ими гордится. — Прохор помолчал, собираясь с мыслями: он всегда докладывал последовательно, в том порядке, в каком события происходили. — Потом на обратной дороге у колодца на Пушкарской бабы меня окликнули: ну что, Прохор, где барин нонче лес покупает, правда что у Морозкина теперь или опять у Гордеева?

Я посмотрел на Прохора внимательно.

— И что ты ответил?

— Я, барин, — Прохор замялся, — я им сказал три разных вещи. Первой бабе — что барин лес покупает там, где дешевле, он сам смотрит. Второй бабе — что в этом году ещё не решили, весной будет видно. Третьей бабе — что лес мы вовсе не покупаем, а сами везём, с заводской делянки за Волгой.

— Почему три разных ответа?

— А они, барин, одно и то же спросят по три раза, пока не сойдутся. Если я всем одно отвечу — они на один ответ согласятся и