Человек-Миксер - Денис Райт

Девочка сидела на бордюре, завёрнутая в серое спасательное одеяло. Оно шуршало каждый раз, когда она двигалась, и от этого казалось, будто ребёнка завернули в гигантскую фольгу от шоколадки. Она уже почти не плакала. Так, всхлипывала иногда, смотря в сторону разрушенной кофейни и тут же отворачиваясь, словно там стояло не здание, а очень плохая и неисправимая оценка за контрольную.

— Дядя… — начала девочка и замолчала.

— Какой дядя? — мягко спросил Артём.

— Который там работал… — всхлипнула она.

— Бариста? — поднял бровь лейтенант.

Девочка кивнула, хотя явно не знала, кто такой бариста. И, честно говоря, в её возрасте это было даже полезно для психики… Рыбаков записал в блокнот: «Сотрудник кофейни. Мужчина. Предположительно очевидец». Он уже собирался спросить что-то ещё, но девочка вдруг добавила:

— Он был нормальный…

Лейтенант поднял взгляд, обратил всё внимание на малую.

— Ну-ка, милая, давай сначала.

Это слово ему не понравилось. Очень. В нормальных показаниях, «сначала» обычно означало, что дальше пойдёт та часть, где здравый смысл собирает манатки и уезжает жить к дальним родственникам в тартарары.

— А потом? — спросил лейтенант.

— Потом он стал… с-стал… стал такой страшный! — девочка проронила слезу.

— В каком смысле «страшный»? Знаю, что тебе тяжело, но постарайся вспомнить, — вздохнул мужчина.

Она сжала край одеяла и с трудом продолжила:

— У него лицо… — она задумалась, — Стало как тесто. Только плохое.

Рыбаков записал: «Лицо деформировалось». Потом посмотрел на эту фразу и понял, что она ему жесть как не нравится. Звучало слишком официально для того, что ребёнок назвал плохим тестом.

— Он кричал, — продолжила девочка, — Очень громко. И у него внутри всё крутилось.

— Что крутилось? — спросил лейтенант, прищурившись.

— Ножи. Железки. Вилки. И молоточки, которыми мама по мясу стучит… и ещё штуки, которыми крем взбивает… — она отвела глазки.

— Венчики?

Девочка резко кивнула. Мужчина закончил писать. Внутри кофейни один из криминалистов тихо сказал:

— Ты это видишь?

Второй ответил:

— Нет.

— Но ты же стоишь рядом. Слепой, что ли?

— Я сказал — нет!

Рыбаков поднялся и оглянулся. В глубине зала, там где раньше, вероятно, стояли столики, лежали остатки существа. Не совсем человеческое тело, потому что «тело» — это когда есть хотя бы примерное понимание, где начинается человек, а где заканчивается его неудачный день. Здесь не было ни того, ни другого. На полу валялись куски металла, разорванные механизмы и что-то вроде очень злого кухонного комбайна, который подрался с промышленной мясорубкой. Некоторые детали всё ещё слабо подрагивали. Лейтенант сглотнул.

— Дядя меня спас, — сказала девочка.

Рыбаков снова повернулся к ней.

— Бариста? — уточнил он.

— Угу. Он хотел убежать, прям очень-очень! — честно сказала малая, — Но потом взял меня за руку… и поставил за себя… А потом… потом плохой дядя хотел нас съесть…

Сержант тихо выругался.

— Я записываю показания ребёнка, Серёжа, — Рыбаков бросил на него осудительный взгляд.

— Да понял я, понял, товарищ лейтенант. Просто показания… больно насыщенные, — оправдался тот, отвернулся и закурил.

Девочка продолжила:

— А потом у дяди рука стала… ну… не рукой, — она посмотрела на свою ладонь.

Артём медленно опустил взгляд в блокнот. Очень хотелось написать «рука стала не рукой», но где-то внутри него ещё оставался профессионализм. Маленький такой сморчок, испуганный, забившийся под стол.

— Какой она стала? — спросил лейтенант.

Девочка вытянула руки вперёд и изобразила что-то вращающееся.

— Как этот… как в… венчик! Как у маминого миксера, и он «вж-ж-ж-ж-ж…» — она очень старалась имитировать то, что видела.

Повисла пауза, где-то капнула вода. Вывеска «Bean Reality» жалобно скрипнула в последний раз, после чего отвалилась.

— Как миксер, значит… — повторил Рыбаков.

— Да. Только страшно, — кивнула девочка.

— А потом что было?

— Он ударил монстра. Не специально, кажется, — помотала она головой.

— Почему ты так думаешь? — прищурился лейтенант.

— Ну… он сам удивился…

Сержант снова кашлянул. На этот раз так, будто пытался спрятать нервный смех внутри бронхов. Рыбаков закрыл глаза на секунду. Затем открыл. К сожалению, это не сон.

— А потом что случилось с дядей? — продолжил опрос Артём.

Девочка молчала дольше обычного.

— Он стал тоже страшный, — тихо сказала она, — Но не плохой.

— Что значит «страшный, но не плохой»? — лейтенант уже почти не дышал.

Она посмотрела на него слишком серьёзно для такого маленького ребёнка.

— У него вместо головы был миксер, как у мамы…

Рыбаков посмотрел в блокнот. В протоколе не находилось графы «голова: миксер». Он почему-то был в этом уверен. Хотя после сегодняшнего дня уже не исключал, что в каких-то секретных формах это подробность всё-таки существует.

— И куда он делся? — спросил лейтенант и осмотрелся по сторонам.

— Убежал… — девочка уткнулась носом в одеяло.

— Сам? — уточнил Артём, хоть и понимал, как это глупо звучит со стороны.

— Угу, — кивнула малая.

— На ногах?

Девочка посмотрела на него так, будто именно этот вопрос был самым тупым из всех.

— Ну да, на ногах.

— Понятно, — сказал Рыбаков, хотя понятно не было вообще ничего.

Он поднялся. Сжал блокнот. Посмотрел на ошмётки существа в глубине кофейни. Один из металлических фрагментов вдруг слабо дёрнулся, будто внутри ещё оставалась некая остаточная обида на плохой кофе. Лейтенант медленно выдохнул.

— Никто ничего не трогает, — сказал он уже другим тоном.

— Товарищ лейтенант? — напрягся сержант.

Рыбаков смотрел на биомассу, лезвия и подрагивающие молотки.

— Периметр расширить. Всех свидетелей — отдельно. Записи с камер изъять. Никаких комментариев прессе, — отдал он приказ.

— А экспертов? — спросил Сергей.

Артём сглотнул и произнёс фразу, которую до этого слышал только один раз в жизни. На инструктаже. Тогда он ещё подумал, что это какая-то ведомственная шутка. Теперь она перестала быть такой… ржачной.

— Вызывайте ГОСТ. Они разберутся.

* * *

Я бежал… Нет, не так… Я БЕЖАЛ! И это важно понимать, потому как между «бежать» и «БЕЖАТЬ» есть огромная разница. Просто «бегут» опаздывая на автобус, а вот «БЕЖАТЬ» — это когда ты только что превратился в кухонный прибор, разнёс неведомую хрень в