Чужая корона - Enrique95

«С таким человеком можно работать, — подумал Дмитрий, откладывая письма. — Если я и правда унаследовал не только его тело, но и часть его памяти, часть его рефлексов — значит, где-то в глубине этой личности есть основа, на которую можно опереться. Вопрос в том, что я сумею вырастить на этой основе — то же самое чудовище, которое сожгло бы страну дотла ради собственной славы, или что-то другое».

* * *

Дверь библиотеки неожиданно приоткрылась без стука — и на пороге возникла та самая экономка, что будила его утром.

— Простите, ваше превосходительство, — начала она, но тут же осеклась, увидев его в этом кабинете, куда, судя по её удивлённому лицу, он не заглядывал уже давно. — Документы, которые вы просили, уже в кабинете. И министр иностранных дел ждёт внизу.

Дмитрий кивнул, поднимаясь, — и тут же почувствовал, как непривычно тяжело далось это простое движение. Тело, унаследованное вместе с властью, оказалось грузным, рыхлым, совершенно не тем инструментом, каким он привык распоряжаться. Спина после долгого сидения отозвалась тупой болью, а когда он на секунду задержался у двери, чтобы перевести дух, обнаружил, что даже это лёгкое усилие сбило дыхание.

«Час от часу не легче, — подумал он с досадой профессионала, для которого собственное тело всегда было главным рабочим инструментом. — Тридцать шесть лет тренировок — и всё это осталось на другом континенте, в другой жизни. Здесь у меня тело человека, который ест роскошно, двигается мало и, судя по всему, ни разу в жизни не отжимался от пола».

Мысль эта, при всей своей неуместности в такое утро, отчего-то развеселила его — первая едва заметная улыбка, которую он позволил себе за минувшие сутки. Что ж, если ему предстояло провести в этом теле не один год, разумно было начать приводить его в порядок при первой возможности. Позже. Сначала — министр, донесения, война, которую предстояло не допустить или хотя бы обуздать.

* * *

Спускаясь по широкой лестнице, ведущей в парадную часть дома, Дмитрий поймал своё отражение в высоком, в человеческий рост, зеркале на лестничной площадке — и на этот раз задержался перед ним куда дольше, чем позволяли приличия и время.

Из зеркала на него смотрел человек, чьё лицо уже не казалось совершенно чужим, как минувшей ночью. За несколько часов он успел выучить это лицо — не как маску, которую нужно удерживать усилием воли, а как нечто, начинающее срастаться с его собственным ощущением себя. Тяжёлый подбородок, тёмные, чуть навыкате глаза, усы, за которыми угадывалась привычка покручивать их в минуты раздумья, — всё это оставалось лицом Франсиско Солано Лопеса. Но за этим лицом теперь стоял не только он.

«Кто я теперь? — спросил себя Дмитрий, глядя в собственные — чужие — глаза. — Дмитрий Орлов, надевший чужую личину? Или Лопес, в которого вселился чужой разум и чужая память? Где заканчивается один и начинается другой?»

Ответа не было — да и не могло быть так рано, на второй день этой немыслимой новой жизни. Но сам вопрос, заданный себе прямо, без утешительных иллюзий, показался Дмитрию важным шагом. Он понимал: чем дольше он будет жить в этом теле, пользоваться его памятью, его языком, его рефлексами, — тем труднее будет провести чёткую границу между собой прежним и человеком, которым он постепенно становится. И, возможно, именно в этом смешении, а не в чистом сохранении себя прежнего, лежал единственный шанс не просто выжить здесь, а действительно чего-то добиться.

«Хорошо, — сказал он своему отражению уже вслух, тихо, одними губами. — Значит, будем разбираться на ходу. Но одно я знаю точно: что бы ни творилось у меня внутри головы, полмиллиона человек в этой стране не должны заплатить жизнью за то, что их правитель однажды слишком хотел кому-то что-то доказать».

Он поправил портупею, расправил плечи — насколько позволяла непривычная грузность чужого тела — и, оставив за спиной зеркало и вопросы, на которые пока не было ответа, пошёл вниз, навстречу министру иностранных дел, донесениям из Монтевидео и первому по-настоящему осознанному дню своего нового, невероятного и пугающего существования.

За окнами лестничной площадки, там, где утреннее солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы плавить асфальт двора, продолжала жить своей обычной жизнью столица маленькой страны, которая ещё не подозревала, что её будущее этой ночью изменилось так, как не могло присниться

в самом смелом кошмаре ни одному из её жителей.

Карлос Антонио Лопес

Глава 4

Кабинет для официальных приёмов оказался куда торжественнее вчерашнего рабочего — с высоким лепным потолком, тяжёлыми бархатными шторами, приглушавшими утренний свет до полумрака, приличествующего важности момента, и длинным столом, во главе которого стояло кресло, больше похожее на трон, чем на рабочее место. Дмитрий занял его, стараясь, чтобы движение вышло привычным, а не изучающим, — и почувствовал, как высокая резная спинка за плечами придаёт телу непроизвольную прямизну, будто само кресло требовало определённой осанки от того, кто в нём сидел.

Министр иностранных дел вошёл минуту спустя — невысокий, сухощавый человек лет сорока, с аккуратными бакенбардами и папкой документов, которую он держал перед собой обеими руками, как держат нечто хрупкое. Дмитрий не помнил его имени из учебников — слишком мелкая фигура для истории, — но чужая память тут же услужливо подсказала: Хосе Бергес, доверенное лицо покойного отца, человек осторожный, привыкший скорее докладывать, чем советовать.

— Ваше превосходительство, — произнёс он, останавливаясь в нескольких шагах от стола и слегка склонив голову — не поклон в полном смысле, а тот минимальный жест почтения, который отработан годами придворной практики. — Благодарю, что приняли меня, несмотря на недомогание.

— Слухи разлетаются быстрее самих новостей, — сказал Дмитрий, и сам удивился, насколько легко фраза вышла на его новом, почти родном уже языке — с той лёгкой иронией, которая, судя по всему, была свойственна настоящему Лопесу и которую тело, кажется, воспроизводило само, без сознательного усилия. — Садитесь, Бергес. Расскажите мне всё, что вы знаете о Монтевидео, — и на этот раз без сокращений для больного.

Что-то в лице министра мелькнуло — короткое, почти незаметное удивление, тут же спрятанное за профессиональной невозмутимостью. Дмитрий отметил это про себя с той же холодной внимательностью, с какой вчера читал реакцию Венансио: очевидно, приглашение сесть в присутствии верховного правителя не было обычной практикой. Он не подал виду, что заметил оплошность, — лишь молча