Двадцать два несчастья. Том 14 - Данияр Саматович Сугралинов

Несколько человек бросились к нему. Понятно, что ученый совет был сорван. Через несколько минут Лысоткина положили на носилки. Люди, что повскакивали со своих мест, теперь уже бегали туда-сюда по всему залу группками, переговаривались, ахали и охали, а я стоял в стороне и лишь молча смотрел на все это. Отстраненно смотрел.

На душе было муторно, но я знал, что все сейчас сделал правильно.

Ко мне подошел Петров-Чхве и молча, от души пожал руку.

— Спасибо, Сережа, — тихо сказал он. — Ты знаешь, я скажу так: мы с покойным академиком Епиходовым никогда особо друзьями не были. Скорее, были оппонентами, причем заклятыми. Не было ни одного научного изыскания, о котором мы бы с ним не сломали копья. Но при этом я хочу сказать, что это было абсолютно честное противостояние. Я очень опечален, что он умер, и у меня больше нет такого прекрасного критика и оппонента. Потому что только в таком жарком споре и ругани рождается истина. И я очень рад, что ты сегодня восстановил справедливость, Сережа. Это было правильно.

Он еще раз пожал мне руку и быстро вышел из зала.

Потом подошла Маруся и, ни слова не говоря, бросилась мне на шею. Я обнял ее — в первый раз за все время, с тех пор как попал в это тело, — гладил по голове и успокаивал. А она с благодарностью рыдала у меня на плече. Наконец она успокоилась и сиплым голосом сказала:

— Спасибо тебе, Сережа. — И подняла на меня заплаканные, прекрасные, как у Беллы, глаза.

Я еще раз погладил ее по голове и сказал:

— Теперь уже все хорошо, Маруся. Не плачь. Все будет хорошо.

Она кивнула и сказала:

— Да, я знаю.

А затем ушла.

Ко мне подошел Терновский и хлопнул по плечу.

— Молодец, Епиходов, — сварливым голосом, за которым прятал нешуточное волнение, проворчал он. — Ты знаешь, иногда я смотрю на тебя, и мне кажется, что ты не этот Епиходов, а тот. Ну, ты понял, короче…

Он неуклюже пошутил, махнул рукой, ссутулился и опустил голову, скрывая заблестевшие глаза. А потом тоже ушел.

Подходили и другие люди. В том числе Артур. Он замялся, но потом посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

— Извини, братан, что сомневались в тебе. Теперь понятно, почему ты не спорил с нами, хоть и знал, что мы нападаем несправедливо. Надо будет сходить вместе на пиво. Лучше прям сегодня. Или завтра. А то нехорошо с нашей стороны как-то получается…

Остальные аспиранты стояли рядом и кивали в такт его словам. Миша молча хлопнул меня по плечу.

Затем подошла Марина Носик. Посмотрела на меня горящим от восторга взглядом, обняла и сказала:

— Я всегда знала, Сережка, что ты лучший! И очень горжусь, что ты выбрал именно меня в помощницы!

— И меня! — тут же подскочила Лиза Перепечкина и обняла меня с другой стороны.

И так мы стояли, обнявшись втроем, пока Марина не прошипела:

— Отошла от него, коза драная!

— Сама коза! — не осталась в долгу Лиза и показала ей язык.

Девчонки дружно рассмеялись и ушли вместе. А я понял, что никогда не пойму женщин.

Потом подошла Галина Александровна, поцеловала меня в щеку и от души сказала:

— Спасибо тебе, милый мальчик. — И ушла.

А я понимал: то, что только что произошло, — это победа. Полная победа!

Глава 3

Домой я вернулся под вечер и с облегчением рухнул на продавленный, но такой удобный диван Алены Петровны.

— Уф, как же я устал! — выдохнул я и растянулся на уютных подушках.

Причем устал даже не столько от выступления на ученом совете и разбирательств со своим кровным врагом Лысоткиным, сколько от того, что пришлось весь день отбиваться от желающих срочно со мной задружиться и вытащить меня куда-нибудь в бар. Даже три приглашения на свидания отклонил, причем не от Перепечкиной или Носик — народ как с ума сошел. Еще на прошлой неделе меня в институте презирали и в упор не замечали, а теперь я оказался на коне, а рейтинги мои взлетели до небес. И, что особенно смешно, несколько влиятельных научников позвали меня к себе аспирантом, начисто игнорируя существование Терновского. Даже не знаю, на что они рассчитывали.

Вишенкой же на торте стало то, что случилось у самой двери. Я наконец добрался до подъезда Алены Петровны, поднялся наверх и долго возился с ключом, потому что замок у нее разболтался и заедал — надо будет завтра же вызвать слесаря. И вот пока я возился, открылась дверь соседней квартиры и оттуда выглянула Клавдия, которая при виде меня расцвела пышным цветом.

— Сереженька! — радостным голосом закричала она. — Вот вы шутник! А я же теперь все знаю! Я все про вас узнала! Позвонила Алене Петровне и теперь знаю, что вы очень хороший доктор, который занимается и кардиологией, и нейрохирургией, и всеми остальными вопросами. И вот я бы хотела спросить…

К счастью, в этот момент замок наконец поддался, и я, не утруждая себя ответом, нагло захлопнул дверь прямо перед вытянувшимся лицом Клавдии. А для верности заперся на два оборота и отключил звонок. Надеюсь, ногой в дверь она колотить не станет, а то придется вызывать полицию.

И вот я разлегся на диване, вытянув гудящие ноги и чувствуя, как понемногу отпускает сведенную за день спину, и принялся размышлять, чем бы поужинать. Был вариант сварить гречку с морковкой, но я склонялся к тому, чтобы сделать рагу. Рагу вкуснее, правда, возиться с ним дольше, а гречка быстрее, только не особенно я ее люблю, хоть она и крайне полезная. Тут я вспомнил, что вчера взял в «Пятерочке» в кулинарии котлеты, которые сейчас можно было просто разогреть, и все-таки остановился на гречке.

Оставалось решить, как лучше поступить: заставить себя встать прямо сейчас, поставить воду и, пока она греется, залезть под душ — или поваляться еще немножко, а ужином заняться позже. Поваляться хотелось сильно, но был риск, что я совершенно разомлею и нагло усну. Подумав, я решил, что ничего страшного и пять минут — тот самый компромисс, который погоды не сделает.

В общем, проснулся я оттого, что телефон заходился воем. Я взглянул на часы — божечки, домой я вернулся в шесть вечера, а