Сталин. Дело Кирова - Роман Котик

я хочу узнать это раньше, чем узнает Ленинград.

Поскрёбышев записал.

— Кто выделил машину, кто выбрал маршрут, кто вёл. Фамилии — мне, до отхода поезда.

Поскрёбышев записал. Вышел.

За окном светало. На столе лежали две телеграммы: «машина с Борисовым вышла в 03:20» и «Борисов погиб на месте».

Орлов посмотрел на них. Его приказ опоздал на час с четвертью. Больше он не собирался ждать ответов из Ленинграда.

Дверь приоткрылась. Поскрёбышев заглянул.

— Поезд подан к двадцати часам, товарищ Сталин. Проводники — из охраны.

— Хорошо.

— Трубку набить?

Орлов посмотрел на подставку. Трубка — холодная, ненабитая. Он не курил.

— Не нужно.

Поскрёбышев не ушёл. Стоял в двери. Смотрел на трубку, потом на руки Орлова.

— Раньше вы набивали её сами. При мне. Не глядя.

Орлов поднял глаза.

— Раньше набивал. Сегодня — нет.

Поскрёбышев помолчал. Потом сказал тихо:

— Тогда вы — не тот, кого я знал.

Он закрыл дверь.

Орлов остался один. До Ленинграда — десять часов пути.

Человек, который знает Сталина лучше всех, сказал ему в лицо, что он — не тот.

И он едет в соседнем купе.

Глава 3. Поезд

В поезд он сел в 19:40.

Октябрьский вокзал был пуст. Не парадная встреча — ночная посадка: три машины, охрана, тёмный салон-вагон в хвосте состава. Начальник охраны — плотный, в шинели — доложил, что маршрут очищен, станции оповещены, спецсвязь работает.

— Хорошо, — сказал Орлов.

Пальто подал Поскрёбышев — держал на вытянутых руках. Орлов сунул руки в рукава, не глядя. Тело знало, как это делается: наклон, поворот, поправить воротник. Он позволил телу сделать всё самому.

К вагону вёл начальник охраны. Ступеньки были прибраны, перила — сухие. Орлов поднялся, и в лицо пахнуло теплом и кожей.

Салон: зелёная лампа под абажуром, стол, покрытый сукном, кресло с высокой спинкой. На столе Поскрёбышев уже разложил бумаги — стопкой, по порядку. Окна занавешены. Пахло кожей и чуть — углём, хотя паровоз был далеко.

Он сел. Кресло приняло тело — глубоко, мягко. Вторые сутки без сна давали о себе знать: веки тяжелели, в висках стучало. Он не дал телу лечь.

Он посмотрел на трубку на подставочке. Не взял.

Поскрёбышев стоял у двери.

— Ужин, товарищ Сталин?

— Позже.

— Чай?

— Позже.

Поскрёбышев кивнул и вышел. Дверь закрылась — но Орлов знал: за ней, в коридоре, стоит охрана. Даже здесь, в вагоне, он не был один.

Поезд тронулся. Плавно, без толчка. Москва осталась за окном — тёмная, в редких огнях.

Он развернул первую бумагу. Сводка по Ленинграду за день: Николаев на допросах, изолирован в Смольном; обком — без руководства, секретари суетятся; УНКВД — работает по утверждённой линии. Слова были правильные. От них пахло чернилами, а не делом.

Он перечитал. Потом отложил. Сводка была написана так, чтобы успокоить, а не сообщить. Человек, который её составлял, знал, что Сталин читает быстро и верит написанному. Орлов читал медленно — и не верил ничему.

В 20:30 Поскрёбышев доложил:

— Товарищ Молотов просит разрешения.

— Пусть войдёт.

Молотов вошёл с папкой, сел напротив, положил руки на колени. Смотрел не на стол — на Орлова.

— Товарищ Сталин. Я хотел уточнить порядок на завтра.

— Уточняйте.

— Вокзал, Смольный, Николаев. — Молотов перечислил, как по списку. — Кто присутствует на допросе?

— Я.

Молотов помолчал.

— И я?

— Если хотите.

— Хочу. — Молотов закрыл папку. — И ещё. Обком без первого секретаря. Жданов выехал?

— Выехал. Будет в Ленинграде к утру.

— Хорошо. — Молотов не вставал. — Секретариат подготовил сообщение для печати: о вашем отъезде.

— Не печатать.

Молотов не сразу открыл блокнот.

— Тогда появятся слухи.

— Пусть появятся. Посмотрим, кто их собирает.

Молотов записал в блокнот. Кивнул.

— И ещё. В регионах ждут указаний. Вчерашняя телеграмма о проверке по зиновьевцам — она в силе?

— В силе. — Орлов помолчал. — Проверка — без арестов. Аресты — только по утверждённым спискам. Кто арестует без списка — ответит лично.

Молотов записал.

— Товарищ Сталин, вы так и не сказали, зачем мы едем.

— Чтобы посмотреть, как следят за убийством секретаря ЦК.

— За этим следят из Москвы.

— Из Москвы видно телеграммы. В Ленинграде видно людей. Я хочу посмотреть на людей, Вячеслав Михайлович.

Молотов кивнул. Поднялся. У двери остановился.

— Товарищ Сталин. Вы нездоровы?

— Я здоров.

— Тогда почему вы не берёте трубку?

Орлов выдержал паузу.

— Не хочу.

— Раньше вы брали. — Молотов помолчал. — Всегда.

— Раньше я её набивал сам. При вас. Не глядя. — Орлов повторил слова Поскрёбышева, как чужую молитву. — Сегодня — не буду.

Молотов молчал дольше обычного. Потом сказал:

— Как скажете, товарищ Сталин.

И вышел.

Орлов остался один. За окном тянулись тёмные поля, изредка — свет в окне, будка стрелочника, огонёк станции.

В 21:30 пришёл Ворошилов. Без доклада — как входил всегда, широко, не закрывая за собой дверь. Сел, не дожидаясь приглашения.

— Климент Ефремович.

— Товарищ Сталин. — Ворошилов положил на стол папку. — Гарнизон Ленинграда, сводка. Если в городе неспокойно — две дивизии к утру будут на месте.

— Не надо.

Ворошилов не понял.

— Как — не надо? Город без секретаря обкома, убийца в Смольном, НКВД крутится…

— Поэтому и не надо. Армия не подчиняется НКВД. Пусть каждый занимается своим.

Ворошилов барабанил пальцами по папке. Потом сказал:

— Товарищ Сталин, вы вчера отказались от войск. Сегодня — опять. Раньше вы на Ленинград смотрели иначе.

— Раньше я смотрел на Ленинград из Москвы. — Орлов взял сводку. — Сейчас еду туда. Посмотрю вблизи.

Ворошилов помолчал.

— Я с вами.

— Вы со мной, Климент Ефремович. — Орлов вернул сводку. — Поэтому войска не нужны. Мне нужен человек, который не будет стрелять раньше времени.

Ворошилов посмотрел на трубку на подставочке — и не спросил.

— Понял. Пойду к себе.

Он вышел, не закрыв дверь.

Орлов закрыл её сам. Сел. Тело требовало сна, как требует пищи: настойчиво, тупо. Он не спал вторые сутки.

Он достал из внутреннего кармана записку настоящего Сталина. Развернул. «Ленинград. По зиновьевцам: