"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Ох. — Аркадий пошевелил пальцами. — В прошлом месяце? Или раньше. Мы, знаете, не были близки.

— Вы кричали друг на друга в коридоре Податной палаты. При свидетелях. Восемнадцатого числа.

Пальцы остановились.

— Кто вам сказал?

— Писарь.

— Писари, — сказал Аркадий с чувством, — суть язва этого города. — Он отпил чаю. — Ну кричали. Дядюшка выкупил мои векселя и держал их у себя, как держат собаку на цепи, чтоб лаяла, когда велят. Я просил переписать сроки. Он отказал и прочёл мне проповедь о бережливости, сидя в доме, который топят четыре печи.

— Три, — сказал Ремизов.

— Что?

— В его доме топят три печи. Четвёртая, в кабинете, дымит с третьего числа.

Аркадий пожал плечами.

— Мне-то откуда знать.

— Где вы были в ночь на десятое?

— Дома.

— Один?

— Один, — сказал Аркадий и посмотрел прямо на него, в первый раз за весь разговор. — И слуги моей в ту ночь не было, я её отпустил. Так что подтвердить некому, и вы, разумеется, сейчас решите, что это подозрительно.

— Я решу это позже, — сказал Ремизов. — Скажите, вы бывали у дяди в доме?

— Бывал. В детстве. Летом гостил.

— На крышу лазили?

Аркадий засмеялся.

— Что за вопрос?

— Обыкновенный. Мальчишки лазят на крыши.

— Лазил, — сказал он, отсмеявшись. — И с крыши в слуховое окно, и по трубам, и дымника ихнего пугал, покуда дядюшка меня однажды не поймал и не выпорол. Вот вам моё преступление, извольте записать.

Гринька, не поднимая головы, записал.

Наместник Стрежня Аполлинарий Егорович Тучков-Заречный принимал в зале, где могло бы поместиться отделение конной стражи.

Он был мал ростом, кругл и говорил так, будто в комнате постоянно находился ещё кто-то важный, к кому и обращена речь.

— Второй день, — сказал он, не здороваясь. — Из отпущенных трёх второй день. Податная палата подала мне записку. Знаете, что в записке?

— Догадываюсь.

— В записке сказано, что чиновник государевой службы убит в собственном доме и что городской сыск занят чтением росписей. — Наместник взял со стола лист и потряс им. — Росписи, Андрей Ильич! Домовые росписи! Мне доложили, что вы затребовали в Гильдии дело о переселении дымника с Кожевенной улицы двенадцатилетней давности. Это правда?

— Правда.

— Зачем?!

— Затем, что в доме Мошнина девять дней не топили печь, — сказал Ремизов. — И затем, что в ту же неделю кто-то ходил по крыше.

Наместник опустился в кресло.

— Голуби, — сказал он. — Мне и это доложили. Голуби, Андрей Ильич. Вы понимаете, как это будет выглядеть, когда я стану докладывать в столицу? Начальник сыска, выписанный из иного мира по государеву указу за десять тысяч рублей гильдейских расходов, ведёт следствие по голубям.

— За сколько? — переспросил Ремизов.

Тучков-Заречный осёкся.

— Я говорю не о том, — сказал он холодно. — Я говорю, что у вас в кухне сидят четверо, из которых один — молодой, чужой в доме, взятый весной, с разбитой губой и без всякого объяснения, где он провёл ночь. Возьмите его, добейтесь признания, и город успокоится.

— Он провёл ночь в дровянике.

— Тем лучше! — оживился наместник. — Прятался!

— Мёрз, — сказал Ремизов. — Ваше сиятельство, я не могу представить суду человека, который в момент смерти находился за стеной дома, куда, по гильдейскому заключению, нельзя было войти.

— Так вы же в это заключение не верите.

Это было неожиданно точно, и Ремизов на мгновение потерял нить.

— Мне докладывают, — сказал Тучков-Заречный с удовольствием. — Мне решительно всё докладывают, Андрей Ильич. Вы не верите в обвод, вы не верите в чародейство, вы, кажется, и в дымников не верите, а между тем ведёте дело так, будто верите в них одних. — Он развёл руками. — Завтра к вечеру. Или я передам дело в Податную палату, и они сами найдут виноватого. Они найдут быстро, уверяю вас.

— Посылали, — сказал Гринька, отдуваясь. — За трубочистом посылали, ваше высокородие. Четвёртого числа, с утра, Марфа Лукинична сама и посылала — в артель на Гончарной, к старосте Ивану Плахову.

— И?

— И он пришёл. В понедельник, шестого, к обеду.

Ремизов положил перо.

— Пришёл?

— Пришёл, — торжествующе сказал писец. — Староста говорит: посылал парня, парень ходил, вернулся и сказал, что работы нет, отменили.

— Кто отменил?

— А вот. — Гринька сник. — Староста не помнит. Говорит, парень сказал — на дому отказали. А в доме мне Марфа Лукинична говорит: никто не приходил, они всю неделю ждали и серчали.

— Кто из них врёт?

— Так в том и беда, что оба не врут, — вмешался Кулага, не открывая глаз. — Староста своего парня знает, а ключница дом знает. Значит, парень до дому не дошёл.

— Или дошёл, — сказал Ремизов, — и его завернули у ворот.

— Кто?

— Тот, кому надо было, чтоб трубу не чистили.

Он придвинул к себе лист.

— Гринька. Как звать парня?

— Никишка. Никифор, по артельной книге — Сиплов. Прозвище Сиплый.

— Веди его.

Гринька убежал и вернулся через два часа один, мокрый и несчастный.

— Нету, — сказал он. — С девятого числа на работу не выходит. Артель серчает, вычитает из доли. Дома тоже нет, хозяйка говорит — съехал.

— С девятого, — повторил Ремизов.

— С девятого, — подтвердил Гринька. И, помолчав, спросил осторожно: — Это ведь плохо, да?

— Это, — сказал Ремизов, — было бы очень хорошо, если бы у меня были сутки на розыск. А у меня их нет.

Купца второй гильдии Пантелея Саввича Зыкова он застал в лабазе на Соляном ряду, среди мешков, весов и запаха, от которого щипало в носу.

Зыков был широк, приветлив и разговаривал так, будто они старые знакомые и последний раз виделись на прошлой неделе.

— Аникей Гаврилыча? — Он сокрушённо покачал головой. — Слыхал, слыхал. Такой человек. Строгий был, но справедливый. Мы с ним, знаете, восемь лет как... — он поискал слово, — сотрудничали.

— Восемь отсрочек, — сказал Ремизов.

— И это верно! — обрадовался купец. — Восемь. Строгий, но входил в положение. Соль, ваше высокородие, товар обманчивый. Она отсыревает.

—