Рассвет новой эры - Роман Смирнов

Вот что выходило, оказывается, из его чертежей, из его клетушек, над которыми морщился старик: эта плачущая от счастья на своей кухне баба, эта девчонка, у которой теперь своя комната, этот обожжённый солдат, отвернувшийся, чтоб не показать слёз. Их отдельность, их право закрыть за собой дверь, их тихое, никем не стеснённое счастье жить своей семьёй в своих стенах.

— Товарищ, — окликнул его Николай, заметив в дверях. — Вы не из домоуправления, часом? Не знаете, мебель-то где брать, как записываться? А то у нас ведь ничего, голые стены.

— Не из домоуправления, — сказал Лагутенко, улыбнувшись. — Я, можно сказать, строил этот дом. Проектировал.

Николай поглядел на него с новым, уважительным вниманием, шагнул, протянул руку — здоровую, не обожжённую.

— Строил? Ну, спасибо тебе тогда, друг. — Он крепко, от души пожал Лагутенке руку. — Спасибо. Ты не думай, я не умею говорить-то складно. А только… — он оглянулся на квартиру, на жену, на дочку, — а только вот это ты нам сделал, понимаешь? Дом. Свой. Я четыре года воевал, думал — за что? А вот, выходит, за это. Чтоб своя дверь была. Спасибо, друг. Век не забуду.

— Живите, — сказал Лагутенко, и больше ничего не сказал, потому что горло перехватило, и повернулся, и пошёл вниз по чистой светлой лестнице, мимо других открытых дверей, за которыми въезжали, обживались, ахали, смеялись, плакали другие такие же семьи, — вышел из дома на стылый осенний воздух и постоял, глядя на своё детище, на пятиэтажный светлый дом, стоящий на краю пустыря, в котором теперь загорались окна, оживали, наполнялись людьми.

Один дом, один из уже построенных по новой серии. А за ним встанут другие. Он это знал теперь твёрдо, знал не умом только, а всем нутром, после того, как увидел эту плачущую бабу на кухне. Встанут по всей стране, целыми улицами, целыми районами, там, где нынче пустыри да лопухи. И миллионы таких вот Гуровых, отвоевавших, наскитавшихся по чужим углам, войдут в свои квартиры, отопрут своим ключом свою дверь и заживут наконец по-людски, отдельно, в тепле, забыв бараки и коммуналки, как забывают дурной сон. Клетушки, говорил старик. Пусть клетушки. Век бы простоять таким клетушкам, и век бы въезжать в них таким Гуровым.

Лагутенко ещё постоял, продрог, поднял воротник и пошёл к машине. Работы было много. Нужно было заканчивать проект серии, ставить дело на поток, готовить чертежи, чтоб этот один дом стал сотней, тысячей. Нужно было думать о комбинатах, о панелях, о том, где ставить следующий квартал. Работы было — на годы вперёд, на всю жизнь, может, и не на одну. Но это была хорошая работа, добрая, работа, из которой выходили не сводки, не отчёты, а вот такие вот плачущие от счастья бабы на своих кухнях. И лучше этой работы Лагутенко не знал и знать не хотел.

Он сел в машину, оглянулся в последний раз на дом, в котором одно за другим загорались тёплые жёлтые окна — за каждым уже обживалась чья-то новая, отдельная, счастливая жизнь, и тронулся в обратный путь.

Глава 3

Перековка

Директор Стародуб не спал вторую ночь, и не оттого, что был стар, хотя был немолод, а оттого, что не мог примириться с бумагой, лежавшей у него на столе.

Бумага была из Москвы, и в ней чёрным по белому предписывалось заводу — его заводу, тому самому, что четыре года гнал броню и танки день и ночь, без роздыху, перевести часть мощностей на мирную продукцию. Не всё, не подчистую, оборону оголять не велено было, а часть, и часть немалую: один из главных корпусов, где катали бронелист, переоборудовать под прокат строительного металла и под панели для жилья, а второй, поменьше, под выпуск тракторов.

Стародуб читал эту бумагу третий десяток раз и всё не мог с ней сжиться.

Он был директор из тех, кого называют железными, из той породы, что вынесла на своих плечах всю войну, угрюмый, тяжёлый, немногословный человек, привыкший спать по четыре часа и требовать невозможного, потому что четыре года подряд от него именно невозможного и требовали, и он его давал. Завод был его жизнью, его гордостью, его судьбой. Он помнил, как в сорок первом сюда, на Урал, свозили эвакуированное оборудование, как ставили станки под открытым небом, в мороз, как пускали цеха раньше, чем возводили стены, как гнали первые танки прямо из-под снега на фронт. Он помнил каждую тонну брони, каждую машину, ушедшую с его двора бить немца. Этот завод был его война, его вклад, его кровное дело, и вот теперь ему велят этот завод, эту грозную, разогнанную махину, повернуть на… панели. На корыта. На тракторы.

У него это в голове не укладывалось. Он воевал сталью, а теперь ему говорят: делай из этой стали дома. Он ковал меч, а ему: перекуй на орало.

— Мы броню катали, — сказал он вслух, в пустой ночной кабинет, ни к кому. — Броню. А теперь что? Плиты для домишек? Тракторишки?

И было в этом «тракторишки» не презрение к трактору, Стародуб был мужик и цену трактору знал, а обида воина, которого после великой войны переводят в обозники. Будто разжаловали. Будто сказали: отвоевался, старик, иди теперь по хозяйственной части, там тебе и место.

Была и другая забота, посерьёзнее обиды. Стародуб был не только гордец, он был человек государственный, и думал не только о себе. Оборону оголять — страшно. Война-то кончилась, а мир, он знал, ненадёжный. За океаном не дремлют, у них своя бомба, и кто поручится, что через год-другой не припечёт снова? А ежели припечёт, а мы завод разоружили, перевели на корыта, с чем останемся? Опять под снегом станки ставить? Стародуб этой мысли боялся больше, чем обиды: что снимут с обороны, а завтра война, и окажемся голыми.

С этими двумя тяжестями, обидой и страхом, он и встретил человека из Москвы, приехавшего проводить эту самую перековку в жизнь.

Человек приехал утром, и Стародуб, ждавший увидеть какого-нибудь сухого столичного начальника, из тех, что сыплют цифрами и не желают знать, каково это на деле, увидел вместо него крепкого, плечистого, чернобрового мужика лет под сорок, с открытым, приятным лицом, и мужик этот, войдя, не стал с порога распоряжаться, а поздоровался за руку, крепко, по-рабочему, назвался — Брежнев, из Москвы, по хозяйственной части, и попросил сперва показать ему завод.

А был этот Брежнев в металлургии человек не случайный, а свой, с самых корней. Родом с Днепра, из рабочей семьи, он и завод знал не по книжкам: