Сага о Вечных - Лизавета Мягчило

– Боги на твоей стороне, Ульв из Сваррвика[9], ты можешь забрать его сундук с добычей, никто не посягнет на твое право.

Поднимая взгляд на викингов, Ульв самодовольно и лукаво прищурился. Должно быть, его расслабленный вид позволил выдохнуть и другим – все больше мужчин усаживалось к веслам. Они нервно хохотали в бороды, откидывали за спины затейливые косы и проводили мозолистыми грубыми руками по лицам, словно стремясь стереть увиденное, отринуть мысли о мощном теле, мелькающем то с одной, то с другой стороны от драккара. Несколько длинных мгновений следом в воде тянулся багровый хвост кровавых разводов – Йормунгард дожирал свою добычу.

– Боги слышат нас! – Ульв взревел, и в голосе его дрожала природная мощь, губами его говорили великие предки. Он не просто верил – чувствовал. Викинг знал. Порыв ветра взметнул в разные стороны бронзовые волосы, окружил его огненным ореолом, обратил в новое чудовище, купающееся в лунном свете, возвышающееся над простым. Человеческим. Шумно втянув ноздрями соленый воздух, Ульв из Сваррвика с облегчением расхохотался:

– Мы плывем домой!

И его смех подхватили великие воины, орудующие веслами. Водную гладь затянуло легкое марево тумана, мысли о богах сонно ворочались в сознании, они больше не резали острием меча. К рассвету драккары должны были достигнуть родных берегов.

Ошибаться Ульву пришлось не впервые – Тор и Ньерд проявили свою благосклонность, успокоив бурное море, а затем, не позволяя воинам передохнуть, устроили полный штиль. Ни единого намека на ветер – парус обвис смятым хлопком, возмущенно зашелестел. И уставшим, но не рискующим поминать волю божеств мужчинам пришлось вновь сесть за весла. Снова послышались ритмичные звуки барабана, хриплые голоса, развлекаясь, затянули обережную песню. Они пели морю о защите семей, пели, отводя дурной взгляд от родного очага, облегчая свой путь. А затем переходили к сагам великих скальдов[10] – восхваляли Одина. Мужчины пели о неизбежном приходе Рагнарека, о том, как Хати и Сколль[11] проглотят солнце и луну, они пели о золотом зале Вальхаллы, своды которого держались на копьях, крыша состояла из щитов, а на лавках лежали кольчуги. И с каждой песней, с каждым хриплым смешком очередного дрянного певца грести становилось легче.

К полудню мужчины увидели маленькие пятна домов Сваррвика, удары по барабану ускорились, и вместо того, чтобы обругать торопливого викинга, все напряглись, захрипели, в одном ритме налегая на весла. Всплески воды слились в единую песню, в горле пересохло, но Ульв продолжал грести. Ощущая, как на загрубелой коже ладоней проступают новые мозоли, как снова начинают гореть, ныть натруженные мышцы. А жадный взгляд неотрывно цеплялся за берег.

Когда он увидел светлое пятно, по-паучьи резво спускающееся по скалам из их пещеры, он почти расхохотался. Довольно прищурился, разминая шею, сжал весло так, что дерево должно было вот-вот треснуть. Вигдис бежала вдоль берега. С каждым мгновением тонкий силуэт становился все различимее: вот он увидел развевающиеся во время бега пряди золотых волос, вот заметил, что платье на коленях и ниже потемнело от воды – она все же шлепнулась у скал… Когда нос драккара мягко коснулся причала, а мужчины начали подниматься, Ульв уже спрыгивал на деревянные доски помоста, почти бегом направляясь навстречу к ней.

В Хельхейм все золото и плененных рабов. Если он сейчас же ее не обнимет, его разорвет на части.

Маленькая и хрупкая, она пробежала такую дорогу… Разрумянившаяся, с горящими, влажными от невыплаканных слез, полными облегчения глазами. Ульву показалось, что вот-вот Вигдис разрыдается и он не сдержится, поползет к ней на брюхе, вымаливая прощение. Снова оступится, снова позволит себе гораздо больше, чем она готова ему дать.

Она замерла всего в шаге, не ринулась в объятия, не обвила руками шею, позволяя себя поднять. И Ульв покорно остановился, склоняя голову в наигранном поклоне – голодный взгляд продолжал впиваться в ее глаза. Жадно, никак не насытиться. А подруга все никак не решалась к нему подступиться – провонявшему потом после тяжелой работы на веслах и славной битвы на землях Великобритании. Перепачканному вражеской кровью – та до сих пор темно-коричневыми подсохшими пятнами разукрашивала его доспехи. Когда взгляд Вигдис метнулся за его спину и уперся в испещренный свежими бороздами щит, она побледнела.

– Так и не обнимешь? Думается, раз уж я не получил ласк от великих валькирий, придется украсть твои.

– Какой же ты… – Покраснев до кончиков аккуратных маленьких ушей, она ринулась в протянутые руки. Не думая больше ни мгновения, сжимая кожу его куртки на плечах так крепко, что он довольно расхохотался, сгребая ее, зарываясь носом в светлые волосы.

Вигдис всегда пахла козьим молоком, медом и вереском. Вигдис пахла как его дом. Его покой.

– От меня разит. – Выдыхая ей в шею, Ульв с мрачной удовлетворенностью наблюдал за тем, как на нежной коже россыпью появлялись мурашки, хрупкое тело в его руках напряглось, но выскользнуть Вигдис не попыталась.

– Разит. – Согласилась коротко и просто, тонкие пальцы скользнули выше – по хребту и на затылок, зарываясь в спутанные, слипшиеся от крови и соли косы. Его вынесло из собственной шкуры этим касанием, Ульв довольно заурчал, а она хрипло рассмеялась. Дыхание дочери Хролфра еще не восстановилось, грудь поднималась и опадала так часто, что в голову закрадывались похотливые, животные мысли. Как бы дышала она, сбивчиво шепча его имя? Под ним.

– Хролфр снова терзал тебя битвой с саксом и топором, пока меня не было рядом?

Фыркнув, Вигдис отстранилась, и Ульв с сожалением понял то, о чем она еще не успела сказать: терзал. Нежную кожу у скулы пересекала тонкая ровная царапина – шрама не останется, но сейчас это напоминание наверняка причиняло ей неудобства. Пытаясь спрятать от него щеку, подруга бесхитростно прикрыла ее рукой, по-птичьи склонила набок голову.

– Я ведь дочь великой воительницы и лучшего война Сваррвика, разве может быть иначе?

– Порою хранить горящим домашний очаг куда сложнее, чем махать мечом. У каждого свое призвание.

Вигдис смущенно зарделась. Он было потянулся к ее прижатым к лицу пальцам, мысленно Ульв поцеловал каждую содранную на скалах косточку, а затем перевернул ее руку и коснулся губами тыльной стороны запястья. Ощутил биение тонких паутинок-венок, почуял ее пульс, ее жизнь. Мысленно он позволил бы себе куда большее, если б не сжавшаяся на собственном плече рука и голос Хролфра над ухом.

Отец Вигдис напоминал не медведя – быка. Не было в нем неловкости косолапого, мнимой мягкости шерсти или вибрирующей силы. Нет,